— Милости просим, ваше сиятельство! Здравия желаю! — сказал Ильмурза осипшим от волнения голосом. Старики протяжно проговорили, почти пропели:
— Ассалямгалейкум!..
Молодой князь вылез из тарантаса, подал руку старшине, а старикам учтиво поклонился:
— Здравствуйте, господа!
На аксакалов вежливость князя произвела самое наилучшее впечатление.
На крыльце был постелен палас; первым на него ступил Волконский, затем старшина, вслед за ним — Кахым, а после него, отталкивая друг друга, повалили и старики.
Кахым давно не был дома и теперь с изумлением смотрел на пристроенную со двора светелку с мезонином: значит, отец здесь время даром не терял.
Ильмурза приметил удивление сына и шепнул с достоинством:
— Так вот и живем!
— Да-да, слава Аллаху! — поглаживая бороды, подтвердили старики.
В горнице Ильмурза еще раз попытался поклониться гостю, но высокое брюхо мешало, и он лишь качнул плечами, сказав:
— Счастливы, что сын такого большого турэ почтил нас своим посещением!
Аксакалы, гордясь, что их впустили в дом, хвастливо озирались, а у ворот и крыльца столпились не удостоившиеся такой чести мужчины: иные лишь сопели от зависти, другие ворчали, а худощавый высокий башкир с дерзкими глазами громко пожаловался:
— Да мы и не разглядели молодого князя!
Конюх старшины укоризненно заметил:
— Не лез бы ты, Азамат-кустым, в хозяйские дела.
— А у меня к сыну губернатора неотложное дело имеется! — не унимался Азамат. — Хочу с ним поговорить!
Волконский, услышав бурный разговор у крыльца, но не понимая по-башкирски, взглянул вопросительно на Кахыма, но тот, не желая вмешиваться в установленный отцом распорядок, быстро увел гостя в приготовленную комнату.
А у крыльца конюх терпеливо уговаривал смутьяна:
— Не нарушай благочиния, кустым! Уйди подобру-поздорову!
— А если не уйду? — артачился Азамат.
Старшина не выдержал, выглянул на крыльцо и велел позвать стражника.
Азамат смекнул, что хватил через край, и быстро ушел, сильно размахивая руками и бранясь.
Старики, допущенные в покои старшины юрта, единодушно осудили невоспитанного крикуна:
— Вечно он недовольный, хмурый! Это Буранбай его с толку сбивает.
— И правда, этот кураист портит наших парней.
— Дай ему волю, он и добродетельного юношу Кахыма собьет с праведного пути!
«Как бабы раскудахтались!» — поморщился Кахым и плотнее прикрыл дверь.
А Волконский с интересом рассматривал развешанное по стенам комнаты старинное оружие: здесь были лук и колчан с разноперыми стрелами, и сияющие сабли дамасской булатной стали, и неуклюжие тяжелые ружья, и кольчуга из медных колец, и кованый панцирь — изделие чуть ли не средневековых оружейников. Князю все было в новинку, в диковинку.
— А это что такое?
— Турхык, а в русском произношении бурдюк. С задних ног лошади сдирают кожу, шерсть опаливают, снизу, со дна пришивают еще кусок кожи, а горлышко затыкают пучком травы. Кумыс в бурдюке не портится даже в дальнем походе и становится еще слаще, ибо бултыхается от конского бега. Для путника или воина кумыс и услада, и пища.
Рядом висел кожаный сосуд побольше турхыка.
— А это хаба, — продолжал Кахым, — тоже для военных походов или торговых караванов. На привале подоили в нее кобылицу и тронулись в путь, молоко сболтается в хабе, — и кумыс готов.
— Все продумано и проверено вековым опытом, — похвалил князь.
Кахыму было приятно искреннее восхищение князя.
Прошли в соседнюю комнату.
Там сидела на нарах юная смуглолицая девушка лет пятнадцати-шестнадцати, которая при появлении Волконского вспыхнула, закрылась платком и убежала, шлепая босыми ногами по полу.
— Сестра?
— Мачеха. Молодая жена отца, — опустив глаза, сказал Кахым.
— Ребенок совсем! — возмутился Волконский.
Юноша пожал плечами в знак полнейшей беспомощности в этом деликатном деле.
— И все башкиры имеют по две жены?
— Богатые и четырех имеют. Они могут калым за невесту уплатить ее родителям. А бедняки и вовсе без жены маются.
— А велик ли калым?
— Смотря по невесте! Чем моложе и краше, тем дороже. Отец заплатил за нее тысячу рублей.
Волконский покачал головою.
Кахыму было неприятно откровенничать, но и скрывать это от князя он не хотел.
— Пойдемте, ваше сиятельство, вас ждут отец и аксакалы, — предложил он, указывая на открытые двери.