— Ах, молодцы, ах, удальцы! — восторгался князь. — Нет, не придется мне, старику, стыдиться за Оренбургское казачье войско!..
Князь забыл о твердом распорядке дня и ночи, коего неукоснительно придерживался из года в год, и засиделся до первых петухов, слушая атамана, уточняя различные вопросы сбора и сколачивания башкирских полков.
13
Вся русская армия, от генерала до рядовых солдат, воспрянула духом, узнав о назначении Кутузова главнокомандующим. Два месяца непрерывного отступления тягостно отозвались в душах: иные устали, иные отупели, а иные и попросту струсили… Но о Кутузове все, даже молоденькие новобранцы, знали, в него верили, им гордились.
У костров на ночных привалах шли оживленные и радостные разговоры:
— Ну теперь все обернется иначе, братцы!
— Да-а, Кутузов этим мусью ка-эк двинет! — мокрое пятно останется.
— Смазывай пятки салом, царь Наполеон!
Башкирские джигиты тоже воодушевились и приободрились, узнав, что Кутузов — наиглавнейший.
В Первом башкирском полку войсковой старшина есаул Буранбай Кутусов рассказывал им:
— Верховный — близкий друг нашего генерал-губернатора Волконского. Вместе в молодости били турков! Князь всегда говорил о мудрости и трезвом расчете Михайлы Илларионовича. А как атаман Платов отзывается? — наихрабрейший и наидобрейший Кутузов, — таковы его слова.
И майор Лачин был доволен:
— Две бараньи головы в одном котелке не сваришь! Объединились две армии, один Главный, один штаб, один приказ, один порядок. И воевать уже сподручно! Багратион — вспыльчивый, горячий, да разве он мог ужиться с медлительным Барклаем? И Багратион — наш, грузин, а откуда приперся Барклай? Солдат нутром своего чует…
— Да, о Барклае разное толковали в полках, — подхватил Буранбай. — Прямо говорили, что продался Наполеону и нарочно портит дело.
Лачин был осторожнее:
— Не думаю, что продался, но воевать не умеет.
— Барклай — чужеземец!.. Ему не жаль русской земли! — не мог остановиться Буранбай. — У кого нет Родины, тому все равно кому служить, — лишь о деньгах мечтает. Такие люди — перелетные птицы, их к теплу тянет. Это мне и в лютые морозы башкирская земля мила!.. — И он пропел по-башкирски только что сложенную частушку:
Майор не смог сдержать улыбки, но тут же опомнился и строго предупредил:
— Не распускай язык, есаул, а то несдобровать.
— Я не распускаю язык, а уверен, что немец Барклай не болеет за русскую землю.
— Да при чем тут нация? Ты, есаул, тоже не русский, но честно воюешь за Россию.
— Нечего меня с немцем равнять! — вспылил Буранбай. — Русский и башкир — два разных пальца, но одной руки.
— Отчего же тогда башкиры столько раз бунтовали? Не ты ли, поэт и певец, славишь в песнях бунты Сайта, Алдар-Кусима, Батырши, Карасакала, Салавата?
«Башкир — крещеный, конь леченый — одна цена! — подумал Буранбай. — Не понять тебе душу джигита!..»
И сказал пылко, убежденно:
— Не путай, майор, черное с белым. Башкиры бунтовали против хищничества, грабежей чиновников, начальников. Сколько земли отобрали у башкир царские сатрапы? Как же после этого не бунтовать?! Для башкира бунт — не сабантуй, а кровь. За бунт тысяча семьсот тридцать пятого года сожжено свыше пятисот аулов. За бунт сорокового года сажали на кол, подвешивали за ребра, рубили головы тысячам. Свыше трех тысяч джигитов сослали в Сибирь. В сорок первом году семнадцать тысяч башкир насильно крестили.
Буранбая так и подмывало спросить: «Не твоих ли дедов-отцов, майор, тогда окрестили?»
Лачин остановил Буранбая в очередной раз, сказав:
— Не горячись, есаул! Теперь не время вспоминать былые обиды. Французов надо бить покрепче!
— Ты прав, майор, — принудил себя к спокойствию Буранбай. — Свой воинский долг перед Россией я выполню честно. Закончится война победоносно, в этом не сомневаюсь, тогда во всем разберемся.
— Да в чем разбираться-то? Царь Александр обещал вернуть башкирам после победы земли и привилегии.
— Разве можно верить царю? — с вызовом спросил Буранбай.
— Если не верить, то как же воевать за царя?
— А я не за царя воюю — за Россию, за башкирский Урал, за мой народ.
Майор решил прервать затянувшийся и бесполезный, по его мнению, разговор и распорядился: