Со временем сквайру удалось-таки снова задремать, хотя сон его был далеко не спокоен; очень возможно, что в него снова вторглись малоприятные кошмары. Но так уж теперь повелось: едва он пробуждался, кошмары таяли, а с рассветом все подробности забывались напрочь. Марку крайне не нравились назойливые призраки, докучавшие ему ночью; он ведать не ведал о происхождении их и сути, а также и о том, зачем они ему досаждают. А что еще хуже, позже никак не удавалось воскресить видения в памяти, при том, что они оставляли по себе впечатление весьма сильное. Они дразнили Марка уже своей иллюзорностью, не давая в себе разобраться, заставляли обшаривать потаенные уголки мозга в поисках ключа к их истинной сущности, — и тем самым изводили и пугали еще больше.
Утром за завтраком Оливер поведал, как в ту же самую ночь ему приснился очередной сон: существо вроде огромной птицы с горящими зелеными глазами вновь угнездилось на подоконнике его створного окна. И вновь он почувствовал, как чужой разум прощупывает его, допрашивает, бросает ему вызов; и снова ощутил он холодное дуновение, пробравшее его до костей. Теперь Оливер не сомневался: никакой не тераторн, но сова являлась ему во сне и столько раз нарушала его покой, рогатая сова с бледным, призрачным лицом, как две капли воды похожая на ту птицу, что они с Марком краем глаза видели в Скайлингдене. Больше ничего Оливеру не запомнилось, хотя он готов был поклясться: это далеко не все, ибо всякий раз он просыпался в поту, смертельно напуганный, хватая ртом воздух.
Сквайр молча выслушал рассказ до конца: он сидел в кресле, глубоко задумавшись, глядя в наполовину опустевшую тарелку и мрачно пережевывая гренку.
Мистер Смидерз, что до сих пор стоял в некотором отдалении, ожидая, не понадобятся ли за завтраком его услуги, приблизился к столу. И сообщил джентльменам о том, что некие его родственники в деревне недавно упоминали — в сходных словах и крайне неохотно — о навязчивых ночных кошмарах и что он сам, Смидерз, тоже им подвержен. Дворецкого изрядно поразило, сколь похожи жуткие видения друг на друга и на те, что одолевают мистера Лэнгли; ощущение такое (говорил он), словно одни и те же образы запечатлевают в сознании многих обитателей Шильстон-Апкота, причем всех сразу. И результат тоже неизменно один и тот же: спящие резко просыпаются, все в поту, себя не помня от страха, и тут же забывают, что именно выгнало их из теплых постелей.
— Бог ты мой, Марк, да это просто эпидемия какая-то! — промолвил Оливер.
— Причем чертовски неприятная, — проворчал сквайр, отвлекаясь разом и от мрачных мыслей, и от завтрака. — Досадно, когда тебя так вот дурачат каждую ночь; но когда ты еще и не в состоянии вспомнить наваждения, когда тебя одолевает смутная, неотвязная тревога — это вам не трын-трава! Говорю тебе, Нолл, беспамятство — оно похуже самых жутких воспоминаний.
— Может, в воде что-нибудь такое содержится, — предположил Оливер. — Какая-нибудь вредоносная примесь. Что еще способно вызывать галлюцинации? Да еще сразу у столь многих?
— У нас — лучшие колодцы во всей долине, сэр, лучшие во всем Талботшире, скажу, не солгав, с чистейшей, прозрачнейшей водой, — ответствовал мистер Смидерз. — Мне очень не хочется верить, что в них наличествует хоть что-нибудь пагубное для здоровья. Весь Шильстон-Апкот использует колодезную воду; озерная для питья не годится.
При слове «колодцы» Марк и Оливер переглянулись, однако в присутствии дворецкого не проронили ни слова.
Сменив тему, Оливер поведал сквайру о том, как сражается не на жизнь, а на смерть с новой, самой длинной эпиграммой занудного Гая Помпония Силлы. Молодой человек постепенно приходил к мысли, что некоторые латинские выражения просто невозможно перевести на английский, сохранив при этом всю их выразительность и силу воздействия, поскольку в современном языке нужных эквивалентов нет; кроме того, рифмы тоже никак не подбираются; словом, работа застопорилась. На сетования друга праздный сквайр ответил кривой улыбкой и самыми искренними соболезнованиями.
Покончив с завтраком, джентльмены провели остаток утра порознь, за своими занятиями: Марк в обществе Забавника разбирал счета в кабинете, Оливер корпел над сочинениями древнего римского испанца. Ближе к вечеру они закончили все, что запланировали на тот день, и воссоединились в библиотеке — их любимом прибежище, если не считать бильярдной. Вскорости появился мистер Смидерз и возвестил о прибытии обломка древности, к Силле никоим образом не причастного.
— Заходите, сторож, заходите! — учтиво приветствовал гостя сквайр.