Тропа уводила по пересеченной местности вверх, на гребень холма; там выстроились в ряд уютные виллы, откуда открывался вид на озеро, а далее начиналась Скайлингденская дорога, крутой подъем к скалистому мысу и к усадьбе. Меж деревьев позади вилл мелькнул зеленый огонь, и Оливер во весь опор устремился туда. Он прочесал лес, но, по всей видимости, потерял след, ибо огонек погас; впрочем, гнедая кобылка вела себя так, словно в окрестностях не все было ладно. Оливер изо всех сил напрягал глаза, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь подозрительное под кафедральным сводом дерев, — но тщетно.
Размышляя, что предпринять теперь, Оливер натянул поводья под лохматой поникающей сосной, однако, поскольку здесь гнедая кобылка забеспокоилась не на шутку, он уже собрался было ехать дальше, как вдруг на шляпу его упала капля дождя. Молодой человек подивился, откуда бы здесь взяться дождю, ведь на небе взгляд не различал ни облачка и светила полная луна; и все-таки откуда-то сверху сорвалась темная капля, а затем и вторая — прямо ему на рукав. Он нагнулся и пригляделся: третья капля упала ему на перчатку. Оливер глядел и не верил: жидкость и впрямь была совсем темной, ничуть не похожей на дождь. Он поднял глаза — и новая капля, горячая и дымящаяся, упала ему на щеку и потекла по ней; прямо на него, на расстоянии каких-нибудь нескольких футов, не отрываясь, смотрели совсем иные глаза: две огромные фосфоресцирующие сферы горели в кроне зеленым огнем.
Раздалось хищное шипение; зловеще защелкал клюв; сова раскачивалась на ветке туда-сюда — медленно, завораживающе. На кратчайшую долю мгновения голова совы словно растаяла, а на ее месте возникло женское лицо, с мокрыми и грязными волосами, со свирепо оскаленными зубами, из двух глазниц, где некогда были глаза, били жуткие зеленые лучи; в следующий миг сова вновь стала совой. Раздался пронзительный вопль, взметнулся ветер, загудели крылья, и гнусная тварь набросилась на Оливера.
От удара молодой человек вылетел из седла и покатился по земле, слегка оглушенный, схватившись за плечо: видимо, сломалась кость, поскольку боль была страшная. Не дождь капал с безоблачного неба, а кровь из перебитого крыла и прочих ран птицы, однако потеря этой жизненно важной жидкости, похоже, ничуть не умаляла неистовства ее атаки. Клюв и когти впивались в плотную куртку для верховой езды и жилет, пытаясь добраться до уязвимой плоти. Сабля оказалась бесполезна, ибо Оливер выронил ее; лошадь при виде совы в страхе умчалась прочь. Плечо болело немилосердно.
Оливер защищался, свернувшись в клубок и прикрывая голову широкополой шляпой. Здоровой рукой он старался удержать врага на расстоянии, но то была неестественно огромная и тяжелая сова, и сдаваться она не собиралась. Молодой человек понимал, что долго не выдержит: через секунду-другую страшные когти и клюв располосуют одежду. Он позвал на помощь, молясь про себя, чтобы на какой-нибудь вилле его услышали; но поскольку он находился несколько в стороне и в глухом лесу, надеяться на спасение не приходилось.
И тут он услышал новый звук — самый что ни на есть желанный, и донесся он не со стороны вилл, а из самой чащи: перестук подкованных железом копыт по дерну и позвякивание уздечки. Из-за поворота вылетел всадник. Конь пронзительно заржал, верховой соскочил на землю, стукнув каблуками и шпорами. Приподняв шляпу и оглянувшись через здоровое плечо, Оливер увидел прямо перед собою высокий силуэт Медника — огромного, безобразного, высотою в шестнадцать ладоней мерина с грудью что бочка и вытянутой мордой, несравненного, величественного, великолепного Медника, который тяжело дышал и всхрапывал, а рядом с ним — сквайра Далройдского с саблей наголо.
— Прикрой лицо, Нолл, прикрой лицо! — приказал Марк.
Оливер тут же повиновался. Смертоносная сталь со свистом рассекла воздух, пронзительно завизжала сова, заржал Медник, сквайр, тяжело, с присвистом дыша, размахивал саблей. Мистер Лэнгли вновь выглянул из-под шляпы: представшее его взгляду зрелище одновременно ужасало его и завораживало. Да, это был Марк — глаза его горели неутолимой яростью, безумной, одержимой жаждой мщения, пальцы судорожно сжимали рукоять; клинок так и ходил в его руке туда-сюда, вверх и вниз, на бешеных выпадах и атаках, как если бы сквайр вознамерился искромсать птицу на мельчайшие кусочки и частицы; впрочем, до поры сове удавалось ускользнуть от его сабли.