— Скайлингден! — прошептал Ларком. Грудь его вздымалась от гордости (этого добра природа ему отпустила в избытке, так что ему то и дело требовалось выпустить малость, чтобы облегчить давление). В голове его под желтыми лохмами вращались бесчисленные колесики. Торжественно-серьезный взгляд достойного слуги обратился к створным окнам, и к усадьбе вдали, и к огромному круглому «Скайлингденскому глазу» над лесом, что взирал на них сверху вниз; теперь этот глаз не казался ему оком злого великана-людоеда, напротив — словно бы сердечно, гостеприимно подмигивал. Они презрели его, жалкие жители Шильстон-Апкота, они дразнили его самодовольным хлыщом и фатом; они потешались над ним, над его длинными костлявыми голенями, над бриджами, над треуголкой с пером. О, сколько обид и колкостей пришлось ему вынести — тысячу и еще одну! А теперь мир вдруг перевернулся с ног на голову, и он, Ларком, вот-вот станет главным управляющим Скайлингдена!
— Хозяйством буду распоряжаться я, — объявила миссис Доггер, одарив Ларкома суровым предостерегающим взглядом, так что слуга задумался про себя, уж не читает ли она чужие мысли. — Пусть всяк зарубит это себе на носу. Вы двое станете прислуживать мне, моей дочери, ее мужу-банкроту и маленькой Ровене. И смотрите, вы оба, не вздумайте заноситься! — Миссис Доггер вновь взяла ручное зеркальце и внимательно вгляделась в собственное отражение. — До чего ж славно вновь обрести человеческий облик, пусть и не самый приглядный. Но до поры хватит самовосхвалений. У нас еще дел невпроворот.
Окажись он на несколько шагов ближе к створному окну и выгляни он наружу, надменный Ларком, возможно, углядел бы затаившегося в кустах человека: человека, который слышал весь этот примечательный разговор в спальне миссис Доггер от слова до слова, приземистого толстяка лет шестидесяти в черных, порыжевших от времени одеждах и с потрепанной накладкой из волос на голове. Но поскольку Ларком стоял там, где стоял, он никого и не заметил и не стал кричать, привлекая к чужаку внимание своей могущественной хозяйки. В результате помянутый чужак, дрожа от страха и паники, незамеченным улизнул прочь.
POST SCRIPTUM
Мой попутчик замолчал и сокрушенно оглянулся по сторонам. В бледном, унылом лице его читалась тревога: похоже, он дошел до самой жуткой и самой прискорбной части своего рассказа. Не подумав, я предложил ему воды из кувшина, стоявшего на пристенном столике, но он отказался и вместо того кликнул трактирщика.
— Да, сэр, мистер Лэнгли, сэр? — откликнулся владелец заведения, дюжий парень в необъятном переднике и с грубоватым лицом — типичный представитель породы практичных, большеруких трактирщиков в ботинках со стразовыми пряжками, — заглядывая в дверь наших апартаментов в «Перевозчике», так назывался постоялый двор в прелестном городке Джей.
Невзирая на поздний час, попутчик мой попросил подать ему напиток покрепче, нежели вода в кувшине.
— Однажды поздним утром меня разбудил жалобный вой в коридоре за дверью спальни, — продолжил рассказчик, раскурив трубку и глотнув принесенного спиртного, дабы укрепить нервы. — Лежа в постели, я обнаружил, что в доме до странности тихо. Обычно повсюду вокруг царили шум и суматоха; слышались шаги и беготня в коридорах, на лестницах, в комнатах сверху и снизу — ведь слуги сложа руки не сидели; а вот сегодня до меня не доносилось ни звука, кроме горестного поскуливания за порогом. Я тут же признал голос Забавника и лишний раз убедился: что-то неладно, ведь терьерчик на моей памяти никогда себя так не вел.
И вновь попутчик прервался. Он щедро отхлебнул спиртного, набираясь мужества, несколько раз затянулся трубкой, взъерошил буйные, припорошенные сединой кудри и наконец продолжил:
— Сэр, до самой смерти не суждено мне забыть сцен того кошмарного дня под пасмурным небом — ибо краткое горное лето близилось к концу; сцены эти навеки запечатлелись в моей памяти. Накануне вечером мой хозяин уехал в Проспект-Коттедж, получив приглашение от миссис Томас Доггер. Звали и меня; но, поскольку я еще не вполне оправился после падения с лошади, я предпочел остаться в Далройде и попросил Марка извиниться. Плечо мое все еще болело; как выяснилось, перелома не было, зато растянулись мышцы, да и сустав ныл немилосердно; кость слегка сместилась, однако доктор Холл умело вправил ее на место. Плечо туго забинтовали, и руку я носил на перевязи. Помимо прочего, доктор прописал мне жидкую мазь для растирания, хотя результата от нее не было никакого, только вся комната пропахла этой гадостью. Перед отъездом в Проспект-Коттедж сквайр, надеясь меня подбодрить, принес в мою комнату первосортного бренди. Бренди оказалось более чем уместно и сослужило мне добрую службу, не чета мази; так что в результате к кувшину с водой, поставленному у моего изголовья, я накануне вечером даже не притронулся. Я и не подозревал, что тем самым сквайр спас мне жизнь; более того, даже не догадывался, что видел Марка Тренча в последний раз.