— Ты — моя мама?
— Нет, мисс, я не ваша мама. Я Мэри, вы же меня помните? Мэри. Мэри Клинч — кто, как не я каждый Божий день застилает вашу кровать и подает горячий чай с булочками? Разве вы меня не узнаете?
— Я уже никого не узнаю, — отвечала Салли. Она поднесла иссохшую руку ко лбу и закрыла глаза, словно мир для нее сделался чересчур сумбурным и беспорядочным.
Ухватив за руку новую товарку, Мэри подвела ее к старушке.
— Салли, я хочу вам кое-кого представить. Это Бриджет, она только что поступила к нам на службу. Теперь вы с ней часто будете видеться.
Во взгляде Салли, обратившемся на золотоволосую Бриджет, снова отразилось недоумение. Разумеется, и здесь она не усмотрела ничего знакомого, и глаза старушки обратились к дальнему окну, озаренному розовым печальным светом осени.
Ныне, здесь, оглядываясь через бездонный провал лет, я вспоминаю Салли Спринкл моего детства. Вспоминаю ее доброту и щедрость: она-то всегда заботилась о других! Помню, как любила она оделять сладостями соседских детишек. И для каждого у нее находились улыбка или смешок, и всегда она излучала счастье. Но в старости ей пришлось несладко: годы изнурили ее, выпили добрую щедрую душу, оставив лишь опустошенную оболочку. Ибо хотя она по-прежнему всем улыбалась, выказывая интерес и приязнь, все это лишь надувательство, низкая ложь, которой способствуют и содействуют огромные глаза за очками — ведь Салли моего рассказа живет в мире, что с нашим собственным связан очень слабо. Если к ней обращаются, она радуется — рефлекторно, ничего не понимая; предоставленная самой себе, она уходит в дремоту, склонив голову на грудь, и дух ее вновь блуждает среди эпизодов и видений прошлого. Она пережила весну, лето и осень; теперь для нее настала зима.
Мэри Клинч отвела товарку к огромной дубовой стойке — тому самому несокрушимому сооружению, стоя за которым хозяйка «Пеликана» всякий вечер оделяла горьким пивом своих восхищенных завсегдатаев. В это самое мгновение Джордж Гусик, усерднейший из мальчиков-слуг, пулей пронесся мимо в хрустящем и свежем белом форменном одеянии, спеша исполнить очередное поручение хозяйки. Снаружи, во дворе, раздавался хриплый рык конюха, а в одной из задних комнат слышался властный голос самой мисс Молл Хонивуд, наставляющей кого-то из подданных.
— Она что, из ума выжила? — сочувственно поинтересовалась Бриджет — разумеется, имея в виду не мисс Молл, а Салли.
— Нет пока, — отвечала Мэри. — Вот только память подводит. Все то, что происходило с ней, когда она еще малюсеньким ребятеночком была, она видит ясно, прям как в зеркале, а вот кто ей завтрак с утра подал — вспомнить не может. Мне говорили, ей уже под девяносто.
— И она каждый день сюда приходит?
— Господи, нет, конечно! Салли сюда не приходит. Салли здесь живет.
— Здесь живет? Ла! Прям в «Пеликане»?
— Так я ж о том и говорю. В малюсенькой задней комнатушке — раньше там кладовка была. Ты ее еще небось и видела? Это угловая комнатка; оттуда чудный вид на деревья, и даже кусочек реки разглядеть можно. Мисс распорядилась обновить ее и покрасить специально для Салли.
— И за пансион она не платит?
— Конечно, нет!
— Ужасно великодушно со стороны мисс Хонивуд!
— Мисс — само великодушие, — гордо объявила Мэри.
— Но почему? Она с Салли Спринкл в родстве?
— Насколько мне известно, нет. Это длинная и запутанная история, но если в двух словах, то вот она. Видишь ли, долгие, долгие годы Салли жила прямо тут, через дорогу, в домике ткача и его жены. Такая любящая была чета! Она им пособляла помаленьку — где приберет, где постирает, и все такое, — а они, значит, ей уголок в своем доме отвели. Много лет назад она кормилась тем, что вышивала шелком шляпки да отделывала их тесьмой, пока у нее зрение не ухудшилось. А потом для ткача с женой настали тяжкие времена. Они не внесли ренту в день квартального платежа; тут-то их из дома и вышвырнули. Подумать только! Такие исправные арендаторы, столько лет здесь прожили! А не посчастливилось людям — и бац, они уж выброшены на улицу, а дом опустошен подчистую, прям как кость, обглоданная голодной собакой!
— Ла, так уж мир устроен, — вздохнула Бриджет.
— Так вот, ткач с женой уехали из Солтхеда и перебрались в село, к родне, как я слышала. А вот Салли пойти было некуда. Мисс ее давно знала и пожалела бедняжку, и протянула ей руку помощи. Но, ах! — ужасно это было, просто ужасно! Скверное дело, скверное. Еще какое скверное-то!
— Это что же?
— Да выселение, что ж еще? От такого и человек в здравом уме разрыдался бы. А все злодей Боб — он-то тут и Расстарался по приказу своего хозяина. Ты Боба знаешь?