Северные псы
Лето осталось на родине. На Севере в начале августа была уже осень с льняным небом и пожухлой травой, с зябкой прохладой полярного дня.
С теплохода я сошла одна. У причала сидело на корточках с десяток детей — молчаливых, неулыбчивых, с непроницаемыми щелками глаз. Они никого не встречали — смотрели на теплоход, едва замечая, как выгружают и загружают мешки с почтой. Где-то остервенело лаяли собаки.
В школе так и не решили, куда пристроить новую учительницу музыки. Пожилая физичка предложила временное пристанище в своем доме. Она еще не вернулась из отпуска, но директор сообщил по телефону — ключ оставлен в школе, и я прямиком отправилась к деревянному зданию с обвалившимися печными трубами.
С вершины холма открылось нечто непонятное: по широкой грунтовой дороге, огибавшей холм, ползло кольцо метров пятнадцати в диаметре, с неровным шевелящимся ободом. Его медленное движение и сопровождал истошный лай.
Кольцо приблизилось. Оно состояло из множества собак. В центре живого круга брел старик-хант — всклоченный, в облезлой малице, с длинной палкой в руке. Капюшон был снят, и седая косица торчала облезлой змейкой с красным тряпичным узлом на горле.
Он остановился, что-то выкрикнул, стукнув высокой палкой о землю. Псы истерично взвизгнули, отскочив, и тут же с удвоенной злобой кинулись облаивать. И ни один яростный комок не пересек невидимую границу. Старик зашаркал, опираясь на узловатый посох. Сохраняя почти идеальную форму круга, собаки сдвинулись: передние пятились, задние наступали. Они уже охрипли, но ярость не уменьшалась.
Как я ни выспрашивала потом об увиденном у коллег, ответы были кратки: собакоед. Северное сердце нелегко растопить чужакам.
***
Многие избы в поселке спали, прикрыв окна ставнями или занавесками, — ждали хозяев. Почти все местные летом на промысле, пока Обь открыта. У покосившейся развалюхи, что стояла на отшибе, метрах в пятидесяти от учительского дома, окна без занавесок серели вековой грязью. Забора вокруг не было — не тратят здесь местные люди древесину на заборы, это приезжие отгораживаются. Потому я решила — это хантыйская хибара, давно заброшенная.
В доме учительницы пахло затхлостью. На кухонном столе лежала записка. Торопливые летящие каракули — просьба забирать почту и номер телефона. Совершенно бесполезные сведения: ни кода, ни названия города, куда уехала Екатерина Петровна. В ящике газет не нашлось, здесь нет смысла их выписывать на лето. Два письма без обратного адреса перекочевали на молчаливый телевизор. Радио тоже не работало. И хорошо. Никаких компромиссов, ни намека на соблазн тундры цивилизацией. В школе до сентября совсем нечего делать. И я погрузилась в безмолвное одиночество.
Разбирая сумку, я наткнулась на пастуший берестяной рожок. Случайный дар на бегу мимолетной встречи, просто лоток сувениров оказался под рукой у дарителя. Провела пальцами по бересте, вспоминая его глаза — равнодушные, опустевшие. Зачем я взяла рожок? Здесь даже коров нет, только олени — некрасивые коренастые невысоклики.
***
Под вечер следующего дня я вышла мыкать свою неприкаянность на крылечко. Полярный день прекрасен, но длится он бесконечно. Глазеть на закат, невыносимо медленно опускающийся на далекую полоску Уральских гор, — весьма надоедливое занятие, полностью исчерпавшее свою прелесть еще накануне. И гитара осталась за Уралом. Мне нечем петь. Сердце, которым поют, потерялось там, куда уходит солнце, откуда не возвращаются любимые. И никакой пастуший рожок не поможет найти.
Никогда не подозревала, что береста может породить такой надрывный и одновременно пепельно-печальный звук. В унисон моему настроению, непроглядной тоске. От такого звука должны бы трескаться и плакать каменным обвалом крепостные стены. Но в этом небольшом поселке на берегу Оби не было каменных стен, а Урал, подчеркнувший горизонт на западе, может, и обронил пару глыб, но не провалился.
Зато после первого же трубного гласа ожила соседняя хибара. Что-то взвыло и кинулось ко мне. Три угольные тени. Собаки. Я вскочила — спасаться в открытую дверь за спиной, но они встали, как вкопанные, и выли у невидимой границы, за которой, вероятно, начиналась уже моя территория. Вспомнился старый хант в центре лающего круга. Но ведь я — не собакоед. Или дело в колбасе, купленной на завтрак в местном магазине?
***