Хозяев хибары я ни разу не видела, но с того вечера там постоянно околачивались псы. Все черные, без единого пятна, поджарые и мощные. Красивые звери. От лачуги они не отходили, не шныряли по поселку, как другие собаки, хотя и не были привязаны. Мне предстояло топать мимо этих бестий каждый день, замирая, когда они кидались под ноги, рычащие, бешеные.
После второго надрывного соло на рожке даже эти собаки сбежали. Только одна псина осталась молча стоять у пограничной кочки. Получив молчаливое же мое разрешение, осторожно приблизилась и получила в награду кусок хлеба. Подношение было вежливо принято вместе с именем Кармен.
С тех пор я подзывала ее звуком рожка, как священную корову, и однажды она позволила себя погладить. Вряд ли кто-то когда-то ее гладил — это простое дружеское «рукопожатие» вызвало столько восторга, что из смоляной бело-клыкастой бестии она вмиг превратилась в кувыркающегося, повизгивающего щенка.
Ее стремительная любовь оказалась всепоглощающей. Подаренного коллегами щенка она едва не загрызла, стоило ему высунуть нос на улицу. Пришлось вернуть подарок. Куда бы я ни шла — в пустующую школу, в магазин или побродить по дикому берегу Оби, не слишком удаляясь от поселка, — Кармен была рядом. Когда мне случалось на улице переброситься парой слов с кем-нибудь из немногочисленных знакомых, черная дуэнья неизменной тенью ложилась у ног и молча обнажала клыки. Знакомые спешно прощались, и никто не выполнял обещания заглянуть вечерком в гости, в том числе и я.
Им был не интересен мой тусклый мир забившейся в щель мухи, уставшей жужжать о хлебе насущном. Мне был не интересен их мир, вращавшийся в противоположную сторону. Нас освещали разные солнца, и наши параллельные миры пересекались как тени, падающие на песок. Одиночество стало оглушительным.
По вечерам, на крылечке, Кармен укладывала угольную голову на мои ноги и соединяла свое дикое сердце с моей столь же дикой, неотступной, огнедышащей тоской то ли по дому, то ли по миру — по оставленным друзьям, незаконченным спорам, непойманной утке, нечитанным книгам, незагнанному оленю, недогоревшей свече, преданной любви, разрушенной жизни, оставшейся в далеком городе.
***
Люди начали сторониться меня. Или я их? Паузы в разговорах удлинялись. Еще недавно приветливые, коллеги обращали на меня столько же внимания, как на рисунок обоев в учительской. Они встряхивали головами, удивляясь: «А? Что?», словно только что увидели собеседницу. А вскоре лишь смотрели сквозь, а на лицах появлялось странное, задумчиво-испуганное выражение. Я смущенно топталась и уходила. Может быть, они боялись черной собаки, бродившей со мной по школьным коридорам?
Пустота вокруг разрасталась. Даже те немногие, кого я знала в поселке, при встрече лишь ускоряли шаг. Я не останавливала их. Мне было все равно. Я ждала в чужом доме осени, возвращения хозяйки, и топила печь только ради того, чтобы смотреть на огонь и чувствовать, что еще живу.
И не понимала, зачем.
Я призывала звуком рожка мою священную клыкастую корову и уходила на крутой берег. И стояла над рекой, над равниной, плоской и пустой, как жертвенник ушедших богов, над зябким молчанием, простиравшимся до горизонта на запад, чувствуя рядом дыхание моего звериного «я», моей Кармен. Мы смотрели, как блекнет бесконечный полярный день, сгущаются тени, мрачнеет тундровый простор по ту сторону Оби, багровой змеей умирает Урал. И в черных глазах Кармен отражалась бессмысленная, нечеловеческая Вечность.
Вечность, потерявшая пастуха.
***
Я поняла, почему мир отводит от нас глаза. Музицирование на пастушьем рожке и дружба с чужой полудикой собакой, наверное, слишком непонятные поступки, чтобы считаться нормальными.
Я предала Кармен.
Забросила рожок и оба выходных валялась в постели, обложившись книгами с хозяйской полки, перечитывая все подряд. И старалась оглохнуть, не слышать вой, доносившийся от соседней хибары. Это всего лишь собака. Там, за Уралами, я так же выла ночами, уткнувшись в подушку. Преданная. Даже слово само — изуверское. Я зажимала уши и читала. Взгляд скреб по страницам как пальцы по неструганым доскам, и в них вонзались занозы всех «пре». Преданная. Пусть. Мне хотелось вернуться в тот мир, где не смотрит одинокая неухоженная Вечность из глаз черной собаки.