— Мамочка, это я.
— Алло! — бархата в голосе стало поменьше. — Говорите, я слушаю.
— Мама!!!
— Алло! — и кому-то в сторону, приглушенно: — Молчат. Может, это Даша дозвониться не может? — и снова в трубку, влажным, рыдающим льном: — Алло, Дашенька? Даша, это ты?
— Я, мама, это я...
Она повесила трубку.
Еще попытка. После пятой она перестала отвечать. Она меня просто не слышала. И никто из друзей. Никто из людей. Звонить куда-либо не имело смысла. На что я надеялась? Тени безмолвны.
Дверь рывком распахнулась. Хмурый директор — маленький и круглый, как колобок, — стремительно вкатился в кабинет. Не обратив на меня никакого внимания, он резко придвинул телефон к себе, вырвав из моих рук. Заговорил, тревожно постукивая кончиком карандаша по столешнице:
— Нина Арсеньевна? Да, это я. Нет, не нашли. Из Салехарда спасатели приезжали. Местных предупредили, рыбаков, охотников. Никаких следов... В том то и дело, что никто не помнит, когда видели последний раз, — директор бросил карандаш, вытащил из кармана клетчатый носовой платок с чернильным пятном в уголке, промокнул вспотевший лоб. — Я-то как раз понимаю, как можно не помнить. Сам словно вчера видел и вроде разговаривал, а вспоминать начинаешь — ничего подобного, недели три точно на глаза не попадалась. Если бы не ведомость... Домой звонил. Там тоже не появилась...
Я поняла, о ком речь. Они все-таки заметили. Не меня, так мое отсутствие. Три недели! Что они наговорили маме? У нее же сердце не выдержит! Я подскочила к директору — тряхнуть, спросить. Рука скользнула, как по камню. Директор сразу охнул, побагровел, еле выговорив:
— Подождите, мне что-то нехорошо...
Уронив трубку, он вытащил склянку из кармана пиджака, вытряхнул таблетку под язык. Его руки мелко тряслись. Он сел на стул и, враз обмякнув, уставился на стол. Мне стало страшно — неужели умер? Но директор моргнул, потер седые виски, снова поднес трубку к уху.
— Да... Уже легче, спасибо... Смотрели с участковым. Пусто, её чемодан стоит не распакованный. Дом опечатали до приезда Екатерины Петровны... Нет, она еще не вернулась. У нее отпуск неделю назад кончился... Родственники не отвечают. Да, будем искать. Вы там имейте в виду, у меня двух учителей теперь нет. Я не паникую, но пять дней осталось.
И опустил рычащую короткими гудками трубку.
***
Дом Екатерины Петровны, действительно, был опечатан. И в дужках висел новый замок с жестким запахом машинного масла.
Я занозила руки, пытаясь отковырять плотно закрытую, разбухшую форточку — шпингалет, как мне помнилось, был сломан. Потом долго искала бесхозный ломик или толстый прут. Даже тени надо где-то спать. Форточка еле пропустила мою тощую, но отнюдь не бесплотную фигуру. Потирая исцарапанные бока, я радовалась. Люди меня не видят, вещи признают. Значит, жива.
Ночью из соседской хибары хлынул вой невидимой Кармен. Надрывный, переходивший в отчаянный визг. От этих звуков не могли избавить ни вата в ушах, ни наваленные на голову подушки — так, что я начинала задыхаться. Измучившись, я вытащила из-под кровати старый кассетник. К счастью, он работал, а на полке нашлась пара пленок. Сборники свадебных частушек.
И разверзся ад.
Вывернутое на полную мощь визгливое уханье «...маево миленочка-а-а...» — и захлебывающийся кровью собачий вой. Разнузданные вопли «...замуж, ничего хорошего-о-о...» — и визг умирающей собаки. Верещанье «И-и-и... у-у-уух!» — и смертный стон.
Трещали барабанные перепонки. Дребезжали стекла. Рвалось сердце. Кнопку «стоп» заклинило. Выдернутая вилка повисла, качая змеиной головой с раздвоенным языком. Я вылетела на крыльцо с воплем:
— Заткнись! Сдохни!
Тишина. Звенящая комарами тишина пепельного утра. И ни шороха у дома напротив. Тяжелое небо опускалось на землю туманом. Клубившаяся белым Обь вскрикивала невидимыми птицами. Я рыдала, усевшись на ступеньку.
Комары вернули меня к жизни. Раздавив их с десяток, я осознала, что для тени во мне слишком много плоти. И кровь на ладонях...
...И замок на опечатанной двери, которую я только что распахивала пинком.
Жуткий вой сгоревшей собаки завибрировал глубоко в моей груди, рванулся к горлу. И застрял. Дверь не подалась, доски не расступились, когда я попыталась вернуться в опечатанный дом. Я поплелась к форточке.