« Вывернутый предел » .
Я долго медитировала над этим коаном. Перечитала все три письма. И только тогда осознала, что Лехина избушка никак не может быть призраком моей хибары. У него развалюха в одно окно, здесь — два. Боже, какое это все имеет значение? — спохватилась я. Двух одинаковых сумасшествий не бывает, каждый сходит с ума по-своему. Я уже не одинока в этом мире.
Что-то надо делать. Что-нибудь, возвращающее в простой человеческий мир, без мистики, без вечности. Пусть даже без любви и друзей. Какое заклинание произнести, какую пентаграмму начертить, чтобы вернуться? Что-нибудь простое, естественное, как зевок. Человеческое. Хотя бы переодеться. Я распаковала чемодан. Косметичка повергла меня в тихий шок. Я когда-то была женщиной? Зеркало подтвердило. Серые глаза, русые волосы и курносый веснушчатый нос ничем не напоминали черную собаку.
Омлет пожарить не удалось: забытые яйца протухли в холодильнике. Я сварила макароны. И не смогла есть.
Перечитала письма. Три пса. Лобастого кобеля я помнила. Но мало ли черных лобастых собак на свете? Зверь и человек. Леха боролся до конца со своим зверем. До вывернутого предела, что бы это не означало. Если Леха остался жив, он бы еще написал. Или Екатерина Петровна нашла племянника? Тогда где они оба? Она уезжала в середине июня, в страшной спешке, даже мусор не вынесла. Сейчас конец августа. Леха давно уже...
Расползшиеся по всему листу каракули последнего письма выглядели так, словно их рисовала дрессированная мартышка. Или... пес, зажав карандаш в пасти? Отсюда и рваные дыры на бумаге, как от когтей, с трудом удерживающих елозящий по полу лист. Конверт, скорее всего, был надписан заранее, судя по одинаковому цвету чернил и ровному почерку. А вот заклеен...
Я перевернула надорванный сбоку конверт. Сплошная грязь на обороте, словно клапан сначала был смачно облизан, потом с трудом загнут и едва прижат. Из-под мятого края торчала пара черных шерстинок. Слишком жесткие и короткие. Это еще ничего не значит, успокоила я толкнувшееся сердце. Какие у Лехи были волосы?
Где-то мне попадались фотоальбомы, когда я искала остаток порванного письма.
Два альбома гнездились под столом. Лицо одной женщины было почти на всех снимках. Невысокая, скромно одетая, всегда в толпе учеников. Наверняка Екатерина Петровна. Чаще всех рядом с ней оказывалась такая же черноволосая девочка с серьезными, широко распахнутыми глазами, опушенными длинными ресницами. Потом девочка исчезла с фотографий, а лицо учительницы резко изменилось. Как опрокинутая чашка — та же, но потерявшая смысл. Она старела, трескалась морщинами, иногда лучилась улыбками — и не наполнялась.
Во втором альбоме хранился всего один снимок. Всклоченный старик казался таким же древним и безумным, как тогда, в круге, сплетенном звериной ненавистью. И та же узловатая палка, поднятая в руке. Он стоял в дверях соседней хибары.
Собаки... Собакоед... Сгоревшие псы-людоеды...
Я поймала себя на том, что утробно рычу, нарезая мелкие круги по свободному от мебели пятачку в центре крохотной комнаты. Рухнула на кровать, взвизгнувшую пружинами. Вскочила, как от укуса. Ужас, рвавший душу в последние дни, вырос до предела. И перешел в ярость.
Леха нашел своего зверя. Я нашла своего.
Мне надо убить Кармен. И прекратить все это.
***
День плакал холодной зябкой изморосью. Конец августа в Заполярье — почти октябрь. Я запахнула драную телогрейку, позаимствованную у хозяйки, влезла в кирзовые сапоги — ничтожная защита от собачьих клыков. Спрятала волосы под толстый платок — не сразу до головы доберутся. Почему-то казалось важным, чтобы не сразу.
С клапана синего почтового ящика, прикрывшего щель для писем, срывались холодные капли дождя. Я сняла их рукавом, чтобы не замочили письмо. Мне не хотелось, чтобы мама думала обо мне плохо.
Поселок жил, перекрикивался, фыркал КАМАЗами, урчал моторами и взгавкивал — без ярости, по-домашнему. Звуки расслаивались, отдалялись, как при погружении в воду.
Хибара так и не ощерилась злобным лаем, когда я ступила на ее территорию, сжимая одной рукой железный прут, другой — треснувший пастуший рожок. Зачем я его взяла? Священные коровы когда-нибудь становятся жертвенными.