Среди молодежи я увидел двух знакомых мне чукчей. — Иетти!
— И, и, менко иетти!
— Пеек тури мури омулек тагам? (в Пеек поедем вместе?) — и я делай жест в сторону мыса Дежнева.
— Аамын якай! Мачно! (Хорошо! Можно!) — и их бронзовые лица озаряются приветливой улыбкой.
Решили ехать на маленькой байдарке, выбрав хорошую, устойчивую погоду и поговорив предварительно со стариками, замечательно предугадывающими погоду по местным, одним им известным признакам.
В 1933 году Уэлен насчитывал около 350 человек чукчей и полтора десятка русских — работников советских учреждений. Здесь были райисполком, школа, больница, клуб, почтово-телеграфное отделение, кооператив-фактория и сберкасса. В клубе имелась кинопередвижка с двумя-тремя десятками картин, театральный кружок, хор, исполняющий чукотские и русские песни Здесь же часто проводились популярные беседы и доклады для старшего поколения. Мне довелось слушать однажды беседу, которую проводил культработник, молодой комсомолец из Донбасса. Темы беседы я теперь не помню, но тогда меня особенно поразило, сколько горячего энтузиазма было вложено в нее оратором. Еще плохо владея местным языком, но зная, что не все присутствующие владеют русским, он нашел «средний» диалект из смеси языков, жестов и мимики, выразительно передаваемой всей его живой и подвижной фигурой. Внимание слушателей, полная тишина в небольшом зале клуба были лучшим доказательством того, что беседа доходит до слушателей.
В чукотском селении в прошлом не бывало никакой правильной планировки. Яранги были разбросаны по всей площади беспорядочно, по вкусу их обитателей..
Только вход в жилище всегда располагали по касательной к преобладающим направлениям ветров.
Такая же картина наблюдалась и в Уэлене. Круглые, как шляпки грибов, покрытые сверху моржовыми кожами или кусками брезента, постройки внешне являли собой весьма непривлекательное зрелище. Острый запах несвежего мяса и жира, свойственный чукотским селениям, летом давал себя знать особенно сильно. Почти у каждого дома имелся так называемый «капальхен» — неглубокая яма, вырытая в земле, куда в течение сезона охоты на морского зверя складывалось мясо. В зимнее время это прокисшее мясо в замороженном виде являлось любимым и лакомым блюдом. Я пробовал его и должен признаться, что это съедобная пища.
Песчаная с мелкой галькой коса, на которой — ложен Уэлен, тянется на 4–5 километров до неширокой протоки, соединяющей воды Чукотского с мелководной полупресной лагуной. В эту лагуну стекает несколько холодных, стремительных ручьев, образующихся за счет таяния зимнего снега в расщелинах скал. Вода в лагуне солоноватая, так как во время приливов и нагонных ветров в нее через протоку попадает морская вода.
В ясную хорошую погоду из Уэлена видны на западе возвышенности Инчоуна, а еще дальше поднимаются над водой вследствие рефракции очертания мыса Сердце-Камень. Иногда в летнее время, когда с юга подует слабый теплый ветер, он приносит с собой пряный запах цветущей тундры, и тогда, если закрыть глаза, можно себе представить, что находишься где-то в поле во время сенокоса.
Вот и сейчас, выйдя за черту поселка и шагая по хрустящему гравию косы, я с порывом южного ветра уловил этот почти забытый, чудесный аромат свежескошенного сена. Невольно закружилась голова от минутной тоски по «Большой Земле»… Порыв ветра стих, и с ним пропало очарование. Снова характерный запах моря и холодное дыхание дрейфующего у берега полярного пака.
День клонится к вечеру… Оранжевый шар солнца повис над самой землей и стал как бы погружаться в нее. Тундра покрылась кисеей дымки, пронизанной розовыми лучами. Оранжевые и фиолетовые блики легли на причудливые очертания торосов. Все море, куда только хватает глаз, ожило в теплых тонах солнечного заката в феерической картине арктического вечера. Оранжевый шар покатился по берегу, на несколько мгновенно скрылся за мысом Инчоун, озарив его четкий абрис пламенеющим ореолом. Показавшись снова, солнечный шар неуловимо медленно проплыл над морским горизонтом и начал опять подниматься вверх. Заря вечерняя на несколько минут встретилась с утренней.
Очарованный и восхищенный этой картиной, я стоял на берегу. К моим ногам с легким шипением набегали по песку змейки пены чуть заметного и погашенного льдами морского прибоя.
Рано утром меня разбудили. Быстро одевшись, Я вышел из дому. Поселок еще спал. Яркое солнце освещало гладкое, как зеркало, море. За ночь под действием слабого юго-западного ветра льды отошли далеко к горизонту, и их кромка виднелась едва заметной серебристой ниточкой. Погода благоприятствовала плаванию.