На берегу около кожаной байдары мои спутники уже готовили немудрое снаряжение и припасы. Наскоро позавтракав в столовой, где был поваром чукча Кокот, известный по плаваниям Амундсена, я собрал свой мешок и отправился к берегу.
Вскоре постройки Уэлена остались позади, и легонькая лодочка, бесшумно скользя по спокойной глади моря, подошла к темной громаде Дежневской возвышенности.
Седые скалы, покрытые Мхом и лишайником, шиферные осыпи с пучками пробивающейся травы и бесчисленные стаи птиц, гнездящихся высоко на каменных уступах отвесных обрывов, своей дикостью и величием придавали этому мысу вид истинного «края земли». Выстрел из винтовки разбудил многоголосое эхо и произвел целую бурю в птичьем царстве. Глупыши, моевки, крачки, топорики и кайры — все смешалось в шумной воздушной карусели. У самого подножия скал в топазовой воде показалось несколько круглых характерных голов, зажелтели клыки. Стараясь не встречаться с моржами, мы взяли немного дальше от берега и налегли на весла.
Вскоре байдарка вышла из-под тени горы, осветилась солнцем и плавно закачалась на пологих валах океанской зыби. Мы приближались к северной части мыса Дежнева, где скалы образуют нечто вроде арки из гранитных, выветреных обломков, каким-то чудом держащихся один на другом. Поддаваясь искушению пройти этой аркой, я направляю байдарку опять к берегу и с чувством глубокого восторга любуюсь этим феноменом природы.
Стайка топориков, просвистев крыльями, ринулась со скал, пронеслась мимо нашей байдарки и хлопотливо расселась на зеркальной поверхности пролива. Обходя редкие, источенные волной льдины, мы подходим к северо-восточной оконечности Азии, к причудливым нагромождениям скал и осыпей мыса Дежнева. Вот он высится, неприступный и суровый, величаво накинув на свод скалистой вершины пелену тумана. Прибрежные скалы и торчащие из воды каменные обрывы опоясаны пенистым ожерельем океанской волны. Не верится, что это тот самый «Необходимый Нос» и тот самый «Анианский пролив», которые в течение нескольких веков волновали человечество и являлись загадкой географических карт; что это те самые скалы и камни, о которые в 1648 году бился один из кочей Семена Дежнева и где «чукочьи люди на драке ранили» одного из товарищей Дежнева.
Двое прямых потомков этих «чукочь» сейчас сидят в байдарке и внимательно слушают мой рассказ о походе якутских казаков.
Внимание слушателей, очарование сверкающего в лазурной дали дня, таинственность и суровая задумчивость Я утесов исторического мыса располагают к непринужденной беседе. Вспоминая прочитанное, я рассказываю о том, как русскими землепроходцами завоевывалась и в то же время изучалась Восточная Сибирь, как собирали «соболиный ясак» и вывозили «рыбий зуб» для далекого царя. Рассказываю о походе, совершенном казаками из Колымы в Анадырь тем же проливом, о воды которого сейчас отталкиваются весла нашего суденышка. Но для моих слушателей, истинных детей Студеного моря, отважных охотников и мореплавателей, открытие Дежнева вовсе не кажется чем-то героическим. Для них этот пролив и эти скалы существовали всегда, а плавание вдоль берега и даже через пролив к берегам Америки было почти повседневным делом. Я рассказывал о жизни и быте отважных чукчей в те далекие времена, когда русские только начали появляться в этих местах.
Поднялся легкий ветерок, и наша байдарка начала дрейфовать к скалам. Резче стали слышны крики бесчисленных пернатых, гнездящихся на отвесных уступах мыса. С неприятным характерным криком над нами пролетел неуклюжий баклан и скрылся на коричневом фоне каменистых осыпей.
Взмахами коротких весел мы гоним свою легкую лодочку вдоль загибающегося к югу берега. Дежнев так говорил об этих местах в своих отписках: «…Нос поворотит кругом к Анадыре-реке подлегло…» Это надо понимать как плавный загиб берега к югу.
Приближаемся к эскимосскому поселку Нуукан. Его яранги лепятся на восточном склоне мыса на небольшой террасе между двумя уступами скал. От яранг к воде круто сбегает среди каменистой осыпи тропинка. Видны сохнущие байдары, поднятые на помосты, сделанные из вкопанных в землю китовых ребер. До нас доносятся крики детворы и разноголосый лай собак. Посередине поселка виднеются здание школы и еще один крошечный домик, четко выделяющийся между округлыми ярангами. В этом домике живет эскимоска Камея. Она говорит на четырех языках и любит щегольнуть европейскими деталями наряда, как-то удивительно гармонирующими на ней с оленьей кухлянкой и прочими несложными атрибутами национального туалета.