«Совсем, как у меня», – подумала она.
Мужчина подошёл к Авиадне, взял её за руку. Взгляд, которым он смотрел на неё, выражал абсолютную ненависть.
– Ты убила меня, мерзкая девчонка, я знал, что людям нельзя доверять, особенно женщинам. Какой я был дурак, что понадеялся на тебя, надо было договариваться с этим дураком. За всё, что ты сделала со мной, не будет тебе покоя, слышишь меня, ничтожество, пустое место!
– Я вам ничего не сделала! – возмущённо одёрнула руку Авиадна.
От нахлынувшего негодования, девушка открыла глаза, обнаружив, с удивлением, что за окном начало светать. Она взглянула по сторонам и к своему большому облегчению нашла себя в кровати, в комнате дома дядюшки Мекима.
– Вот так сон, в голове моей определённо не порядок, раз мне такое снится. Смок, каков мерзавец, обвиняет меня в своей смерти, хотя по сути и не живой! Стану Ахитой, прикажу отнести его в горы, пусть бросят браслет в любую расщелину и придавят камнями.
Кипя от возмущения, девушка принялась приводить себя в порядок, чтобы позавтракать и отправиться на свежий воздух, ей хотелось скорее развеять события сна из своей головы.
Одетая, она спустилась вниз, там ей стало ясно, что ещё совсем рано, часы, висевшие в библиотеке, показывали пять часов утра. Никого не было в комнате, девушка в нерешительности застыла на несколько секунд и направилась к кухне.
В маленькой комнате, отведённой под готовку, уже во всю пылала печь, на столе стоял противень с остывающим, свежеиспечённым хлебом.
Авиадна взяла нож и отрезала себе половину булки. Она решила не дожидаться слугу или хозяина дома, ей хотелось скорее выйти на открытое пространство.
Сунув горячий ломоть в широкий карман плаща, девушка поспешила к выходу. Аккуратно открыла дверь и вышла во двор. С птичника до неё донеслись возмущённые крики кур, вторившие им возгласы Мадана, он занимался уборкой сарайчика, но видимо птицы самым бестолковым образом ему мешали.
Жадно втянув в себя свежий воздух, Авиадна поспешила покинуть двор, чтобы не встретиться со слугой, меньше всего ей сейчас хотелось отвечать на какие-либо вопросы.
Солнце ещё пряталось за горами, но его бледные серые лучи, сочившиеся из-за вершин, рассеяли тьму, можно было двигаться по лесу, не боясь наткнуться на какой-нибудь сук.
Сначала Авиадна решила идти к тому месту, где была вчера, но охватившая всё её существо решимость придумала другой план.
– Бессмысленно оттягивать неизбежное, – сказала сама себе девушка, направившись к камню, где она встретилась с Дишаном день назад.
«Всё равно умирать, так какой смысл хранить свою честь, пусть этот мужлан думает обо мне всё, что угодно».
Энергично шагая по направлению к горам, Авиадна размышляла над тем, правильно ли она поступает, что вот так без оглядки кидается в омут, но что бы она не приводила в качестве аргументов против такого поступка, всё упиралось в неизбежный финал – смерть от Шёпота Ледяной Души.
Одно дело, когда твоя кончина где-то далеко в далёком будущем в неизвестной тебе старости, совсем другое, когда она на расстоянии вытянутой руки, в такой момент все условности теряют свою силу.
– Я хочу испытать любовь, пожалуйста, пусть будет такой какая есть, Всемогущий Альмонту, я больше не ставлю условий, отказываюсь от всех своих выдуманных историй, беру то, что ты даешь с благодарностью к твоей щедрости.
Шептала Авиадна молитву по пути.
Вокруг становилось светлее, на вершинах гор загорелся золотой диск.
Девушка была всё ближе к месту встречи.
Где-то неподалеку хрустнула ветка. Ведьма нырнула за ствол ближайшей сосны и замерла. Через некоторое время хруст раздался ближе, но на этот раз его сопроводили чертыхания.
Из-за деревьев показался огромный волк, ростом с человека. Авиадна зажала себе рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. Постепенно рассмотрев причину своего испуга, на смену ему пришёл смех, ей опять пришлось себя сдерживать.
Волком оказался Дишан в накинутых сверху шкурах. Обе они были достаточно велики, чтобы закрыть всё тело мужчины и по всей видимости тяжелы, посколько одна из шкур накинутая поверх первой норовила всё время сползти, при этом цепляясь за попадавшиеся на пути ветки, это и приводило его в постоянное раздражение. Он то и дело останавливался и подтягивал проказницу, ругаясь.