— Мы сейчас не можем себе позволить долгую и дорогостоящую колониальную войну — напомнить вам, во что обошлось для Испании усмирение рифов в Марокко? Тем более для нас недопустимы людские потери — электорат не поймет.
— Уинстон, мы же наедине, без журналистов — я, как ваш старый и искренний друг, не в счет? Я хорошо помню ваши слова о применимости в таком случае химического оружия, "даже если Индию после понадобится снова заселять".
— И кто после будет покупать наши товары? Работать на наших плантациях, шахтах и заводах?
— Уинстон, строго по моей "теории непрямого воздействия", угроза может быть действеннее применения. Достаточно уничтожить несколько миллионов самых активных смутьянов — и проявить милосердие к уцелевшим, кто поспешит вернуться под руку Империи, осознав пагубность своих заблуждений. Тем более что бунтовщики не покупают наших товаров и не работают на наших плантациях — а население тех стран весьма многочисленно, быстро растет, и весьма мало ценит собственную жизнь.
— И Британия станет единственной колониальной державой. Если удастся занять Голландию — помнится мне, голландская казна получала из Ост-Индии больший доход, чем собственно от метрополии.
— Еще, Уинстон, я положил бы процентов пятьдесят из ста, что нам удастся закрепиться в Италии. Поскольку там, согласно переданной мне информации, уже сложился заговор против дуче, в который вовлечены весьма высокие и влиятельные фигуры, как маршал Бадольо, и сам король. И лишь страх перед местью немцев удерживает заговорщиков от попытки эти планы реализовать. Но если нашим войскам удастся выйти к альпийским перевалам прежде русских, Италия мгновенно скинет немецкое иго и перейдет на нашу сторону. С Францией, Испанией, африканским берегом — наши позиции в Средиземном море станут как бы не лучше довоенных. Но боюсь, что русские успеют раньше — они уже на Балканах, и уже со дня на день могут выйти к Изонцо, своим авангардом. Как только они подтянут достаточно сил — кто-нибудь сомневается в исходе очередной "битвы при Капоретто", что бы там ни вопил Муссолини, взывая к традициям и духу древнего Рима и требуя от героической итальянской армии встать несокрушимой стеной? Остается лишь слабая надежда, что русские прежде Рима решат побывать в Берлине, а вот тогда в игру вступаем мы, и спасаем потомков римлян от славянской напасти.
— Пятьдесят, шестьдесят из ста, уже можно играть. Бэзил, если ваш план удастся, я не забуду своего обещания. Поставить вашу статую на колонне, не меньшей чем Трафальгарская. И на постаменте будет надпись, "он спас Британскую Империю" — я всего лишь скромный премьер-министр, да и просто неудобно ставить памятник самому себе.
— Теперь, что касается русской сверхподлодки. Черт, вот уже воют сирены! Пойдем в убежище, Уинстон, или останемся здесь?
— Конечно укроемся, Бэзил! Потому что с этой минуты мы не принадлежим себе, а одной лишь Британии! И если случайная бомба все же попадет сюда — к вам, как и ко мне, отныне больше, чем к адмиралу Джелико применимы слова, "он мог выиграть или проиграть войну".
Давно уже не звучали по радио победные фанфары. Но война казалась еще далеко — и разве Геббельс не обещал, что ни один враг никогда не ступит на немецкую землю? Уже был сожженный Гамбург, и разрушенные плотины на Рейне, но англо-американские бомбардировки пока причинили не слишком много вреда. Армия и флот сражались, терпя временные неудачи — но статистика людских потерь Рейха считалась государственным секретом, и считалось, что эти потери пока не велики.
Геббельс вещал, что победа близка. Что виной всему неисчислимые монгольские орды — ведь как раз с этой зимы, когда был Сталинград, Монголия вошла в состав СССР. Что англичане наняли и вооружили пятнадцать миллионов этих азиатских дикарей, вместо полностью уничтоженной Красной Армии, и хотя солдаты фюрера убивают их десятками тысяч, взамен проклятые британцы тотчас же выставляют других. Но когда-нибудь и туземцы закончатся — и "мы с честью выйдем из этого испытания, должного показать право арийской расы править миром".