Потом произошел случай, после которого она начала всерьез бояться, что веревки ему не миновать.
Слухи, которые пошли гулять по лагерю чуть ли не на следующую ночь после прецедента, ее раздражали и немного злили, но она ничего не предпринимала. Поскольку знала: людей не заставишь силой или уговорами держать язык за зубами, а рано или поздно им самим надоест. Она делала вид, что ничего не знает. Особого труда, по совести сказать, ей это не составляло, поскольку при ней никто и никогда не делал грязных намеков. Пес же был не настолько терпелив и благоразумен. Довольно долго до его ушей ничего не доходило, но уж когда дошло, последовал самый настоящий взрыв. Джулия не знала, что именно было сказано при нем, в форме насмешки ли или, может, шутливо выраженного одобрения или зависти, да это было и неважно. Важно то, что, по рассказам очевидцев, через несколько секунд после того, как опрометчивые слова сорвались с языка говорящего, тот уже лежал на земле с выбитой челюстью; а Пес возвышался над ним с перекошенным лицом, безжалостно придавив сапогом пальцы бедняги. Пострадавший — один из парней Харальда — говорил потом, что все произошло так быстро, что он не сразу понял, как и почему оказался на земле. Пес набросился на него как сумасшедший ("Как! — фыркнула Джулия про себя. — Да он и есть сумасшедший, неужели эти болваны еще не поняли?!"), и оттащить его смогли только втроем. Он сопротивлялся и исключительно мерзко ругался на наи; произошла драка, Пса довольно зло и жестоко избили. Ему даже не дали достать оружие. К счастью, обошлось без переломов и прочих травм, но целый день после драки он отлеживался в палатке, а когда вышел оттуда, вид у него был, только детей пугать. Джулия видела его опухшую физиономию, но видела так же и злобный огонь в заплывших глазах: Пес только еще более обозлился и не сделал никаких выводов из произошедшего. А офицеры сделали. Теперь можно было ожидать чего угодно, вплоть до обещанного скорого суда, окончившегося бы показательным повешеньем, но тут как нельзя кстати на лагерь обрушились касотцы (которые кстати вообще-то никогда не бывали). Пса оставили в покое. Не заниматься же дисциплинарными проблемами, когда лагерь кишмя кишит врагами.
Когда нападение было отбито, про Пса тоже никто не вспомнил, все спешно сворачивались и собирались в путь. А потом уже было поздно и как-то ни к чему, тем более что больше он на рожон не лез. Пока, по крайней мере.
Но отношения между наинцем и остальными солдатами испортились окончательно. Единственным, кто по-прежнему привечал его, как будто ничего не произошло, оставался Галейн со своими ребятами. Довольно часто Джулия видела Пса и Галейна вместе, причем вовсе не обязательно они разговаривали. Они могли просто молча сидеть рядом, по очереди подбрасывая ветки в костер. Безымянный знает, какие разговоры происходили между ними в мыслях, и происходили ли вообще. Джулия со временем пришла к выводу, что понять северян весьма непросто; может быть, именно поэтому они старались держаться вместе. Джулия немного завидовала Галейну, к ее костру Пес никогда вот так запросто не присаживался. Он вообще почти не обращал на нее внимания, словно ее не существовало. И только изредка она ловила на себе его странный, словно бы изучающий взгляд. И это было несколько обидно, как будто бы для него не имело значения то, что произошло между ними.
Зато больше, чем хотелось бы, пристального внимания к своей особе Джулия получала от Хагена. Он почему-то постоянно оказывался на ее пути, несмотря на то, что она, как могла, старалась избегать встреч. После того, как избили Пса, а Хаген, его командир, не вмешался и даже не попытался разобраться, Джулии совершенно не хотелось с ним разговаривать и даже встречаться. Поэтому она делала вид, что не замечает его, и всегда молча проходила мимо.
Игнорировать бывшего приятеля долго ей не удалось. Как-то Хаген особенно решительно заступил дорогу и крепко схватил ее за руку.
— Ты почему меня избегаешь? — поинтересовался он зло, и не подумав понизить голос.
— Избегаю? — Джулия сразу начала нервничать и злиться, но старалась говорить спокойно. — Не придумывай глупостей, Хаген.
— Что ж я, по-твоему, глупец? — ровный тон не обманул Хагена и он, вместо того, чтобы успокоиться, еще больше раздражился. — И мне мерещатся всякие вещи, как твоему любимому?
Хаген в этот момент был вовсе не похож на себя, от его обычного дружелюбия и доброжелательства по отношению к Джулии не осталось ничего. Перед ней стоял злобный незнакомец с перекошенной физиономией. На какую-то секунду Джулия даже испугалась, а потом сказала себе: да он же пьян! О-хо-хо. А если его увидят старшие офицеры?
— Хаген, — еще спокойнее сказала Джулия. — Успокойся, пожалуйста. На тебе лица нет. Я…
— Скажи, — перебил он ее. — Это правда?
— Правда — что?
— Что ты спишь с Псом.
Вместо «спишь» Хаген употребил другое, гораздо более неприличное слово, и Джулия окончательно потеряла терпение. Что бы там ни происходило между ней и Псом, никому не позволено обсуждать это в подобном тоне. Она крутанула руку, вырываясь из крепких пальцев собеседника, и, освободившись, отскочила на шаг.
— Еще слово, Хаген, и ты пожалеешь, что у тебя вообще есть язык! Поберегись!
— Поберечься тебя? — на его губах проскользнула нехорошая усмешка. — Или твоего дружка?
— Остерегайся, в первую очередь, себя, и того, что ты можешь ляпнуть. И вообще, с каких это пор ты стал совать нос в мою постель?..
— С тех пор, как туда забрался этот хромой выродок. Предупреждаю, ради твоего же душевного спокойствия, Джули, долго он не протянет, получит в конце концов веревку на шею.
— Или нож в спину? — ядовито поинтересовалась Джулия. — Я знаю настроения твоих парней и настроения людей в лагере. Не понимаю только, чего ради вы накручиваете себя. И вообще, с этими разговорами мы идем в никуда, а у меня много дел.
На самом деле, Джулия понимала, почему парни себя «накручивают». Пес вел себя так, что ни один нормальный человек не мог проникнуться к нему симпатией. Но он прикрывал ей спину, а долг платежом красен. Кроме того, теперь, помимо боевого сотрудничества, их связывали и другие узы. Во всяком случае, так казалось Джулии.
В середине лета Пес на несколько недель покинул отряд. История с захваченным в касотском лагере пленником получила продолжение. Еще только когда отряд пересек границу Медеи, касотца под усиленным конвоем отправили в столицу для дальнейшего разбирательства. Через некоторое время в отряд примчался гонец на взмыленной лошади и потребовал немедленной встречи с командованием. На гонце были королевские цвета, а потому никто и не подумал спорить с ним, и его провели прямиком к тану Локе.
К вечеру все уже знали, что по дороге в столицу касотец сбежал. Как ему удалось улизнуть, когда его неусыпно охраняло два десятка отборных медейских солдат, осталось неясным, не иначе как магические штуки, передавшиеся по наследству от предполагаемого папаши. Конвойные всеми богами клялись, что не сводили с парня глаз, и это было похоже на правду. Но, так или иначе, пленный исчез, практически растворился в воздухе.
А поскольку в столице его уже с нетерпением ждали, высокое командование выразило желание непременно побеседовать хотя бы с человеком, пленившим загадочного касотца. Причем пожелание звучало вовсе не как пожелание, а как приказ, не подлежащий обсуждению. Тан Локе и не собирался его обсуждать. Он вызвал к себе Изолу и, в свою очередь, приказал ему разыскать Пса и отправить его с гонцом в столицу. Скоро пожелание командования по нисходящей лестнице дошло до Пса; и того прямо затрясло, когда он услышал, кто и зачем желает его видеть. Затрясло, ясное дело, не от нетерпения. Было видно, что в столицу он ехать не желает, и уж тем более не желает беседовать ни с военачальниками, ни с самим королем. Впрочем, его-то уж точно никто не спрашивал; велено было собираться и отправляться в дорогу на рассвете следующего же дня.