— Принимаю ваше приглашение, князь. Ричард, один только танец! — она спорхнула с помоста, оперлась на предложенную Грэмом руку. И вздрогнула.
Этикет и элементарная вежливость требовали, подавая даме руку, снимать перчатки. Грэм, в основном пренебрегающий правилами и условностями и почти никогда не снимающий перчаток, все же не мог хамить открыто даме. Особенно — этой даме. Поэтому он стянул тонкую белую перчатку, являя взглядам изуродованные искореженные пальцы.
И Ванда заметила их, не могла не заметить.
— Что у тебя с руками? — шепнула она.
— Касотцы пытались их укоротить, да не преуспели, — отозвался Грэм хмуро.
Среди присутствующих, рядом с помостом, наблюдалось некоторое смятение. Люди расступались перед Грэмом и Вандой, провожали их взглядами, перешептывались.
— Заинтриговал ты всех, — тихо сказала Ванда.
— Плевать.
— Отец захочет узнать, кто ты такой и почему ведешь себя так нагло. Как будто мы знакомы давно.
— Но мы действительно знакомы давно.
— Он этого не знает. А ты не дал мне объяснить…
— Зачем? К чему объяснения?
— Отец рассердится… он уже сердится.
— Пусть.
— С тобой совершенно невозможно стало разговаривать! — вспыхнула Ванда. — Ты очень изменился.
— Ты даже не представляешь, насколько, — серьезно сказал Грэм.
Они встали первой парой друг напротив друга в ряду с другими танцующими.
— Ты умеешь танцевать этот танец? — вдруг забеспокоилась девушка при первых звуках, полившихся с галереи.
— Когда-то умел.
Грэм не стал уточнять, что танцевал он лет пятнадцать назад, когда был гораздо моложе, привлекательнее и грациознее, и не так сильно хромал. После четырех лет в подвалах Северной крепости тело его потеряло изрядную долю гибкости, а нога частенько отказывалась слушаться вовсе. Не говоря уже о пальцах на руках: три на левой не сгибались, а остальные сгибались плохо и болели. Схватки на мечах, которые по-прежнему привлекали его, стали для него настоящим испытанием.
Оказалось, что и танец тоже.
Со стороны все выглядело не так уж и плохо: быстрота и излишняя легкость, как бы поверхностность движений изящной, яркой девушки уравновешивали некоторую скованность высокого, прихрамывающего, угрюмого мужчины, только и всего. Но Грэм сам ощущал себя деревянной куклой, не умеющей сделать ни одного плавного, правильного движения. Ощущение это усилилось, когда в ходе танца партнершей его стала совсем юная девушка — вероятно, лет пятнадцати, не более, легкая, как стрекоза. Наблюдая, как она порхает, он почувствовал себя даже не куклой, а старым замшелым пнем, и горячо пожелал оказаться подальше от этой залы, наполненной беззаботными танцующими людьми в ярких одеждах. Он пожалел, что пришел сюда.
К счастью, Ванда скоро вернулась к нему — разрумянившаяся, улыбающаяся. Грэм предположил, что причиной ее радости стало вовсе не возвращение, а какой-нибудь милый галантный комплимент, сказанный молодым щеголем, с которым она танцевала.
Грэм, взглянув на нее, скрипнул зубами и сказал, не дожидаясь окончания танца:
— Ванда, нам надо поговорить.
— О чем? — лицо Ванды, обратившись к нему, потухло, словно туча затянула его.
— Не здесь.
— Но если я не вернусь к Ричарду после танца…
— Он подождет. Ты можешь уважить мою просьбу? Все-таки, мы не виделись довольно долго, не находишь?
Поколебавшись, покусав губы, Ванда неохотно согласилась. Еще до того, как окончилась очередная фигура, она взяла Грэма за руку и повела за собой, не обращая внимания на то, что их уход спутал ряды танцующих.
Они пересекли залу; за одной из нарядных портьер, драпирующих стены, обнаружилась застекленная дверь, ведущая на небольшой балкон. Ванда прикрыла за собой дверь, задернула портьеру и встала у резной балконной оградки, опершись о нее руками и перегнувшись вниз, словно что-то высматривая в ночи. Грэм прислонился спиной к двери и перевел дыхание. Здесь, на свежем воздухе, в ночной прохладе, он почувствовал себя гораздо лучше. Гораздо увереннее.
— Ты и впрямь князь? — проговорила Ванда приглушенно. — Это по правде?
— А ты думаешь, что я сам сделал приглашение или подкупил этого старикашку, который объявляет прибывших?
— Корделия рассказала мне о разговоре с тобой. Ну, том, когда она уговаривала тебя явиться с повинной пред светлые очи моего отца. Она рассказала, что ты побочный сын наинского князя. Но она не упоминала, что ты официально носишь титул.
— Тогда я его и не носил. Это свежее приобретение. Но этот титул — титул моего отца, можешь не сомневаться. Я не покупал его, а получил по наследству.
— Ты выглядишь… не совсем по-княжески.
— Знаю.
— Тогда… давно… в тебе было больше аристократизма.
— Возможно, — отозвался Грэм и подумал — о чем мы говорим? Зачем какие-то титулы?
— Ванда… — сказал он глухо. Имя, тысячу раз повторенное за долгие годы, отозвалось стародавней болью в сердце. — Ванда… Ты знаешь, зачем я здесь?
— Откуда мне знать?
— Ты помнишь, что сказала мне перед расставанием? Помнишь, что я ответил тебе? Я сказал, что обязательно вернусь. Я вернулся.
— Грэм, — она, наконец, произнесла его имя. Произнесла совсем не так, как произносила тогда. — Это было так давно…
Вот. А чего он, собственно, ждал? Что она бросится ему на шею и повторит те волшебные слова, которые он не забывал никогда? Глупец, сказал он себе, и медленно сжал пальцы в кулак, потом так же медленно разжал их. Резкая боль помогла удержать мысли в относительном порядке — испытанный прием.
— Слова за давностью лет теряют силу?
— Давай не будем вспоминать об этом. Пожалуйста. Там, в зале, находится мой жених, ты видел его. Через месяц я стану его женой. Все решено.
Нет, так невозможно. И почему она не повернется? Почему она лишает его даже возможности видеть ее лицо?
Всего пару шагов нужно сделать, чтобы оказаться рядом с ней. Грэм положил руки ей на плечи; Ванда вздрогнула.
— Что ты делаешь?
— Я люблю тебя.
— Убери руки!
— Стань моей женой. Зачем тебе этот виноградный принц?
— Зачем мне ты?
Ванда вывернулась в его руках; теперь она стояла к нему лицом, но его ладони по-прежнему лежали у нее на плечах. Грэм стоял так близко, что мог слышать запах ее волос, он был такой же, каким запомнился ему — осенние листья, красные осенние листья… Он понял, что дрожит.
— Что происходит? Я знаю тебя как бродягу и вора, и вдруг ты являешься ко мне весь в драгоценностях, с титулом, и предлагаешь мне руку? Это очередная твоя авантюра? — Ванда старалась говорить твердо, но Грэм знал — чувствовал — что она смущена и испугана.
— Ты мне не веришь?
— Не знаю, что ты себе вообразил! Я была глупой девчонкой, ты привлекал меня, только и всего…
— А его ты любишь?
— Кого? Ричарда? Конечно, люблю… — она запнулась и покраснела. Грэм неотрывно смотрел на нее. — Безымянный… почему тебе так трудно врать? Не смотри на меня так! Не люблю, ну и что? Ричард любит меня.
— Я тоже люблю тебя. Почему же он, а не я? Он богаче? Знатнее? Красивее?
Грэм провел тыльной стороной ладони по щеке Ванды, по шее и груди. Девушка вздрогнула и отпрянула… отпрянула бы, если бы было куда — но она упиралась спиной в перильца.
— Тебе противно чувствовать мое прикосновение?
Тогда она не отпрянула бы. Наоборот — прильнула… Грэм слишком хорошо помнил ее тело, прижимающееся к нему.
— Я закричу, — шепотом сказала Ванда.
— Кричи.
— Ричард убьет тебя.
— Я уже давно мертв, пусть убивает. Ну, что же ты не кричишь?
— Отпусти, — голосок ее звучал жалобно.
— Ни за что. Пока ты не объяснишь, почему Ричард лучше меня.
— Дурак!
— Согласен.
Грэм заглянул ей в глаза и увидел там отчаянную решимость. Решимость на что? Он не мог понять. Ванда уперлась маленькими кулачками ему в грудь и отклонилась назад, и он крепче схватил ее за плечи, притягивая к себе.
— Говори же, я слушаю.
Пощечины давать она еще не разучилась. Если бы Грэм не перехватил ее руку, оплеуха ему досталась бы весьма ощутимая. Пока она не ударила еще раз, он схватил ее за запястье второй руки и отступил на шаг. Ванда не растерялась и попыталась ударить его коленом в пах. Грэм без труда увернулся.