Мягкая рука легла ему на лоб, огладила запавшие, заросшие белой щетиной щеки. Жаркие губы приблизились так, что он почувствовал горячее дыхание кожей; пряди волос защекотали шею.
— Подвалы дома Фекса хранят много тайн, — жаркий шепот, кажется, рождался прямо в ухе. — И множество узников заключено там…
Он рванулся так, что натянулись и болезненно врезались в запястья веревки, удерживающие его в лежачем положении.
— Иди ты к Борону, Марьяна! — зарычал он, мало заботясь о том, что его могут услышать сумеречные братья. — Я, конечно, вовсе не святой, но чтобы другие принимали смерть за меня… это, знаешь, уже слишком!
— Тише! — умоляюще зашептала Марьяна, прильнув к нему. — Прошу тебя — тише! О боги, не нужно было говорить тебе…
— Даже не смей сделать, что задумала! — Грэм и не подумал сбавлять тон. — Слышишь?! Не смей!
— Но я же не могу позволить тебе умереть, — печально сказала Марьяна, отстраняясь. — И для меня цена твоей жизни не имеет значения…
— А для меня имеет! Ты что же, думаешь, после такого я смогу жить?!
— Ты будешь жить. У тебя ведь — сын…
Грэм поперхнулся заготовленными ругательными словами. Вот ведь… все предусмотрела.
— Прощай, Грэм, — Марьяна подхватила с земли фонарь, плавно поднялась на ноги. — Я больше не смогу поговорить с тобой, но ты знай, что я люблю тебя, и это — до смерти. И помни — тебе нельзя будет оставаться на материке. Поэтому прошу тебя, как можно скорее найди место, где ты сможешь укрыться от сумеречных братьев.
В объятиях Борона — самое верное место, подумал Грэм, но смолчал. В душе у него будто все перевернулось от задумки Марьяны; и слова не лезли из глотки. Хуже такой вот сделки с Бороном она не могла придумать для него ничего. Но она этого не понимала, и он не мог объяснить.
— Прощай, — донесся до него шепот, похожий на шелестение ветра, и через миг на месте Марьяны уже темнела коренастая фигура Тило.
— Да будьте вы все прокляты с вашим Фексом, — прошипел сквозь зубы Грэм, в бессильной ярости сжимая кулаки.
— Я бы на твоем месте постарался быть почтительнее, отступник, — посоветовал из темноты хрипловатый голос Тило.
— Ты под ним ходишь, ты и проявляй почтение, — огрызнулся Грэм. — Мне-то что?
— Если Фекс и не разгневается, то госпожа гильдмастер может услышать. А уж в ее власти изменить приговор и выбрать тебе смерть не столь легкую.
— Да пусть меняет…
— Смелости тебе не занимать, но все же попридержал бы ты язык.
— А на кой мне язык, если все равно головы не сносить?
— И то верно, — с некоторым сомнением согласился Тило. — Но ты все-таки помалкивай…
Трудно помалкивать, когда проклятия прямо распирают тебя изнутри, но что ругаться, если все равно толку никакого? Тщетность ругани и проклятий Грэм познал еще в Северной, после того, как окончательно сорвал голос. И теперь он только сжимал зубы так, что они лишь чудом не крошились.
Глава 3
Перед въездом в Танел, чтобы не привлекать внимания, на него снова накинули плащ, скрывающий путы на руках и веревку, обвитую вокруг его талии. И на том спасибо, подумал Грэм хмуро, хоть весь город не будет на него пялиться, тыкая пальцами и рассуждая, что наверняка очередного душегубца поймали и теперь на казнь тащат — туда ему и дорога. Но, по правде сказать, утешала такая заботливость слабо; спокойствия и смирения, что испытывал Грэм неделю назад, и в помине не оставалось. А виной тому был ночной разговор с Марьяной, наполнивший его душу тоской, смятением и бессильной яростью, хотя, по идее, должен был заставить его воспрянуть духом.
Плащ защищал от любопытных взглядов горожан, но не мог ничего скрыть от многочисленной сумеречной братии, во множестве кишащей на улицах Танела. Хотя никто и не приближался к процессии, Грэм чувствовал на себе десятки пристальных взглядов. Возможно, его даже узнавали. Когда-то он бывал в Танеле часто и успел оставить о себе память. Хорошую или плохую, это другой вопрос, но, скорее, хорошую, потому что молодежь в те годы смотрела на него, как на бога или героя.
Процессия во главе с Марьяной неспеша прошествовала по улицам города и остановилась возле входа в храм. Их как будто ждали. Не успела госпожа гильдмастер спешиться с помощью одного из сопровождающих, из храма к ним вышли двое: один в одеждах священнослужителя, второй — в богатом, элегантном платье. Старшему, тому, что был облачен в темно-серый балахон, темноволосому и худощавому, было под сорок. Грэм знал его довольно хорошо, хотя и никогда не ладил с ним. Второго священника он тоже узнал, хотя и знакомы они были поверхностно. Десять лет назад Конар, внук тогдашнего гильдмастера, господина Финна, был пятнадцатилетним гибким юношей с соломенной челкой, падающей на глаза. Теперь он стал статным и красивым молодым мужчиной со струящимися по спине золотистыми локонами и короткой бородкой, оттеняющей смуглую кожу. Интересно, подумал Грэм, узнают ли они меня?
— Слезай, — грубовато бросил ему Тило, дернув за веревку.
Без особого изящества Грэм сошел с седла на землю и встал, расставив ноги и вскинув голову. Оба священника опустились перед Марьяной на одно колено; она небрежным жестом приказала им встать.
— Без формальностей, братья, — проговорила она на медейском почти без акцента. — Сколько раз повторять?
— Прошу прощения, — склонил голову Конар и вдруг, наткнувшись взглядом на Грэма, вскинул брови. — Мастер Соло? Это вы?!
Ага, узнал-таки, подумал Грэм. И конечно же, вслед за Конаром, на него уставился и второй священник, который, судя по всему, не признал его в лицо, но хорошо помнил имя.
— Я, Конар.
— Будем обсуждать храмовые дела на улице? — холодно поинтересовалась Марьяна. — Все вопросы и объяснения — внутри. И только после того, Конар, как ты проследишь за тем, чтобы позаботились о моей лошади.
Конар, явственно изнывающий от любопытства, и пятеро человек из сопровождения Марьяны остались снаружи, а остальные последовали внутрь храма. Пока шли через алтарный зал, Тило, намотавший свой конец веревки на кулак, время от времени подталкивал шедшего впереди Грэма в спину. Тот еле сдерживал желание развернуться и хорошенько наподдать ему куда-нибудь… да хотя бы коленом в пах. Удерживало одно: пока связаны руки, ничего толкового не выйдет. Тило отрубится на время, но остальные времени терять не будут, живо объяснят, что к чему.
А впрочем, чего ему бояться? Что терять? Ну получит он вместо ложной смерти настоящую — подумаешь. Зато душу отведет. Рассудив так, Грэм дождался, пока они окажутся за драпировками, в потайных помещениях, резко повернулся к своему конвойному и от души пнул его так, как и собирался. Тило с придушенным хрипом согнулся, повалившись на колени, а Грэма в ту же секунду впечатали спиной (или, точнее, локтями) в стену двое крепких парней из оставшейся пятерки с явным намерением съездить ему по зубам. Неизвестно, чем все окончилось бы — может быть, просто еще парой выбитых зубов, а может, чем посерьезнее, — если бы Марьяна повелительно не крикнула:
— Не сметь! Он должен быть невредим! Не вам исполнять приговор.
Сумеречные братья неохотно отступили. Грэм встретился взглядом с широко распахнутыми глазами Мэнни, которого крепко держала за руку Марьяна, и чуть улыбнулся. Плохо, что мальчик здесь. Хуже, чем связанные руки. Марьяна тоже знала об этом.
— Еще хоть один фокус вроде этого, — сказала она негромко, но внушительно, — и я не отвечаю за то, что может случиться с твоим сыном, отступник. Ты понял меня?
— Да как не понять, — буркнул Грэм.
На одной из развилок коридора они разошлись. Марьяна с Мэнни и со священником в сером балахоне, а также двое из сопровождения свернули в одну сторону, а Грэм и двое конвойных — тех, что чуть не размазали его по стенке — в другую. Эта ветка коридора заметно спускалась вниз, и Грэм подумал, что ведут его в подземелье. Он, конечно же, не ошибся — куда ж еще? Подземелье оказалось точно таким же, как в лигийском храме… да все они, по большому счету, похожи. Как похож тот страх, который охватывал Грэма, когда ему приходилось спускаться в одно из них.