— Пан! Ну давай же, пан! — тихо произнесла она, видя, что тот растерянно упирается. Но вот Кмитич перестал сопротивляться и отдался воле девушки. Они оттолкнулись на глубину. Теперь вода доставала ему до груди, а у девушки из воды выглядывали лишь плечи и голова.
— Ты сейчас похожа на русалку! — засмеялся Кмитич, чувствуя, что возбуждается каким-то бешеным влечением к этой юной деревенской девчинке, имя которой даже не знает. Он ощущал, что его ласкают не только руки этой девушки, но и вода, обволакивая все его тело прохладными, словно руки морских нимф, волнами. Это все возбуждало необычайно, до дрожи. Микола крепко уперся ногами в дно, расставив их на ширине плеч. Девушка своей ногой обвила его поясницу, а второй ногой также уперлась в дно, откинувшись чуть назад. Ее волосы, словно длинные водоросли, плыли по речной поверхности, слегка увлекаемые течением ночного Днепра. Тонкая нежная ручка обняла Миколу за шею, пальцы второй руки князь ощутил на своей спине… Что делали остальные пары, можно было лишь догадываться — то же самое…
Глава 25
Могилев
В Могилеве около трех месяцев хозяйничали московитские войска. Генерал Алексей Меньшиков и Александр Данилович Меньшиков обложили могилевчан драконовской контрибуцией. Александр Меньшиков, несмотря на то, что и сам слыл литвинского происхождения — его отец происходил из разорившихся литвинских шляхтичей, — ненавидел этот город еще за то, что в феврале 1661 года Могилев, до того добровольно впустив в ворота московитскую армию, восстал и перерезал весь московитский гарнизон. Причина восстания, к которому приложил руку и отец Миколы Кмитича, была в том, что православные московитяне, к немалому возмущению могилевчан, оказались не такими уж и православными, как ожидали сами горожане. Не зря московское православие сами греки прозвали схизмой. Не оказалось у литвин с московитами ничего общего ни в православии, ни в понятии русскости, ни в традициях. При этом оккупанты не вели себя как гости или освободители от польского короля (как они сами себя называли), но везде лезли со своим уставом в чужой монастырь, заставляя могилевчан «плясать под свои татарские балалайки». И в итоге получили — восстание и полное уничтожение…
От этого трагичного события в самой Москве остался неприятный осадок и прозвище за городом — Столица бунтов. Многие в Кремле затаили злобу на непокорный Могилев. В столице Московии не стали особо разбираться, кто виноват был в том, что захватчиков перебили. Не стали задумываться и над тем, что захватчики — они и есть захватчики, не важно, где и в какой стране… Меньшиков порывался вообще спалить Могилев дотла, о чем и говорил со всеми не где-нибудь, а прямо на балу, данном в честь армии Петра магистратом города. Но графа удержал, как ни странно, Борис Шереметев, собственноручно пожегший эстляндские и лифляндские города и села.
Могилев
— Александр Данилович! — с укоризной фельдмаршал смотрел на графа. — Полно говорить, ведь была тогда война, и можно разуметь, что и наши виноваты были… Посмотрите, нынче город Могилев нас самих и солдат, драгун и офицеров царских хлебом-солью кормит, а беды нам не творит…
Меньшиков, скрипнув зубами, согласился…
Могилевчане, впрочем, не питали любви к московской армии, кормили и принимали царских вельмож только из страха быть уничтоженными и всякий день ожидали неприятностей от заносчивого и злого, как хорька, Меньшикова…
В Могилеве новоиспеченный граф Александр Данилович имел обыкновение ходить на богослужение в Брацкую церковь. Однажды он прямо в церкви заговорил о своих жестоких планах по поводу Могилева во время службы, стоя плечом к плечу с Алексеем Меньшиковым, осеняя себя крестом.
— Город этот столицей бунтов называли ранее. Столица бунтов и есть! Спалить город надо, — негромко говорил граф генералу. И вдруг… икона упала прямо на пол у сапог московских офицеров. Все вздрогнули и обернулись… То был образ Матери Божьей, непонятно как свалившийся со стены храма. Александр Меньшиков побелел. Бледный как полотно он выходил из церкви, беспрестанно бормоча: «Ойча наш, які есьць на небе! Сьвяціся Iмя Твае. Прыйдзі Валадарства Твае…» В моменты сильных потрясений Меньшиков всегда молился, как научили его еще в детстве… Наверное, только этот случай с иконой и спас Могилев.