— А я? Я разве не был таким? — Микола в сердцах хлопнул себя по коленям, стараясь заглянуть ей в глаза.
— Нет, ты был таким, Ники, — тихо отвечала женщина, печально глядя на оршанского князя, — но ты был чистым и правильным. Я уже тогда была прагматичной. У нас с тобой был временный роман. Увы!
— Вот! С этого и надо было начинать! — Микола всплеснул руками и встал.
— Ну, — он протянул руку Авроре, — пойдемте, госпожа Кенигсмарк. Ваша миссия вновь не увенчалась успехом. Как, собственно, и моя…
Глава 16
Снова Марта
Узкая дорога на Мариенбург петляла среди холмов все выше и выше — более ста ярдов над уровнем моря. Мариенбург, самый высоко расположенный город Лифляндии, был здесь построен лет четыреста назад в земле финского племени ливов. Город приютился на берегу красивого озера, с пожелтевшими и покрасневшими под осенними лучами солнца кронами деревьев. Этот идеалистический пейзаж портили черные клубы дыма над самим Мариенбургом. Город, подожженный Шереметевым, горел. 25 августа армия московского фельдмаршала Шереметева взяла крепость, и граф подверг край беспощадному разорению. Но на одной из башен города все еще развевалось знамя — шведский желтый крест на голубом фоне с малинового цвета щитом с изображенными на нем Библией и скрещенными мечами… Кажется, увлеченным грабежом солдатам до снятия флага не было дела… Из захваченного Мариенбурга от Шереметева царю Петру I было отправлено письмо поистине изуверского содержания:
«Послал я во все стороны пленить и жечь, не осталось целого ничего, все разорено и сожжено, и взяли твои ратные государевы люди в полон мужеска и женска пола и робят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20 000 или больше… и чего не могли поднять — покололи и порубили…»
Разорение лифляндской и эстляндской земли будет продолжаться и в последующие несколько лет и достигнет печального итога: Шереметев не то с садистским удовольствием, не то с равнодушием пожирающего желуди кабана отрапортует царю, что в этих странах не осталось больше что разрушать, что от Пскова до Тарту и от Риги до Валки все опустошено, не осталось ничего кроме отдельных поместий кое-где вблизи моря… и полностью уничтожено более 600 деревень и поместий… Жестокость и дурь, кою себе не мог позволить даже Батый, как, впрочем, и его дед Чингисхан!
— Стой! Кто таков! Куда едешь?
Кмитич придержал коня… К нему шли два солдата в треуголках и темно-зеленых камзолах. Один из них, высокий и усатый, направлял в Миколу дуло своего мушкета.
— Я в город. Я литвинский офицер. Служу у царя, — коротко ответил Микола, оставаясь в седле. Второй солдат, похоже, татарин, схватил коня за узду, демонстрируя Кмитичу, что дальше хода нет. Усатый и хмурый, взявший было оршанского князя на мушку своего мушкета, опустил оружие и крикнул:
— Поворачивай! Не велено никого пускать! Предъяви бумагу, если такова имеется, от графа Шереметева. Только тогда пустим.
— Бумагу? — решение пришло в голову Миколы моментально. — Добре, есть бумага!
Он спрыгнул с коня и полез под плащ, нащупав ладонями обеих рук круглые набалдашники рукоятей пистолетов… Микола резко выбросил руки, одновременно уперев стволы пистолетов усатому в грудь, а татарину в лоб. Солдаты опешили. Два выстрела слились в один громкий рваный хлопок и крик поверженных врагов. Конь князя дернулся, испуганно захрапев… Кмитич опустил дымящиеся пистолеты… Ветер тихо уносил белые рваные куски порохового облачка… Постояв с минуту молча, Микола оттащил в придорожные кусты обоих солдат, положил их там бок о бок, встал перед ними на колени и, не будучи, правда, уверенным, что они оба христиане, прочитал молитву:
— Божа, Ойца Нябесны, аддаем Табе ў апеку гэтых жаўнераў. Ты ведаеш ix працу i цяжкасці ix жыцця. Праз муку i смерць Твайго Сына, у якога яны верылі, прабач iм усе гpaxi i прымі ix да неба. Дапамагай мне весці годнае жыцце, каб мы маглі сустрэцца у шчаслівай вечнасці. Амэн.
Микола поднялся с сухой травы и вернул на голову треуголку, надвинув ее низко на глаза.
— Тата, а скольких врагов ты убил на войне? — спрашивал Микола отца в свои неполные тринадцать лет. Отец при этом хмурил брови, его лоб ломался длинной вертикальной морщиной.
— Многих, сынок, многих.
— Ну скольких? Десять?
— Не, не десять.
— Двадцать?