— Мама, я не хочу щи, хочу пирог! — Искра забрался на лавку и, встав на коленки, потянулся за булочкой.
— Съешь хотя бы немного, мама все-таки старалась для тебя. Ей будет приятно. — заметил Свет.
Мальчик остановил руку и на несколько мгновений задумался, смешно надувая и сдувая щеки. В этот момент в нем происходило целое сражение между любовью к маме и нежеланием есть суп.
— Ладно. Но только немножко. — нехотя согласился Искра.
Сияна разливала суп по деревянным плошкам. Свет заметил, что девушка была невесела, хмурилась и глаза потухшие, не как обычно.
— Сияна, что-то случилось? — обеспокоенно спросил муж.
— Осень. — кратко ответила девушка.
Осень. В эту пору Сияна всегда особенно остро испытывала тоску по дому. В полях дул ее родной северный ветер, и Свет чувствовал, что ее сердце принадлежало неистовым порывам стихии.
Парень очень близко воспринимал ее тоску, но едва ли мог чем-то помочь:
— Может, стоит вернуться на север?
Девушка покачала головой:
— Это невыносимо для тех, кто родился здесь.
— Я готов потерпеть, я…
— Нет! — Взгляд Сияны обрел некоторую строгость. — Я видела южных людей, которые пытались жить с моим племенем. Вы слишком хрупкие. Черная пурга такого не прощает. А я не хочу вас потерять.
Свет не стал спорить. Он действительно ничего не знал о том мире.
— Я пойду прогуляюсь.
Сияна накинула на плечи платок и направилась к выходу.
— Даже не поешь?
Девушка покачала головой:
— Не хочу.
Последние лучи едва теплого осеннего солнца скрылись за деревьями. Алое зарево стремительно теряло силу, растворяясь в небе, словно кровь в речной воде. Насыщенно рыжие оттенки сменяли приятные розовые всполохи, но и они вскоре будто бы замерзали, уступая место холодной безжизненной синеве. В поле сгущался туман, небо тускнело, все становилось мрачным, гиблым. На какое-то время стало совсем темно. Так, что невозможно было разглядеть даже собственную руку. А потом светящимся круглым диском взошла луна, и глаза начали различать черные очертания предметов.
Яков, староста деревни, вышел на улицу за ведром с водой, когда услышал женское пение. Это был голос, от которого кровь стыла в жилах, так воют волки когда, гонимые голодом, рыщут по лесам. Он расползался по округе, заставляя звенеть холодный ночной воздух. Заслышав эту песню, мыши дрожали в своих норах, а белки, обнимая пушистые хвостики, жались в дуплах. Мужчину передернуло, он чувствовал, как холодный воздух почти что пожирал его теплое тельце, желая сделать таким же ледяным, как все окрествокруг. Песня текла и у леса, и посреди деревни, будто бы одинаково громкая везде, куда бы Яков ни пошел. И он предпочел спрятаться в доме и запереть дверь.
Сияна стояла на границе леса и пела, глядя на далекую луну. Будто бы надеясь, что волшебный небесный зверь ее услышит. Свет сидел на крыльце, не решаясь ее прервать. Северные песни девушки не наводили на парня ужас, он находил их невероятно прекрасными, но безмерно печальными. Такими, что хотелось плакать и кричать от боли, распиравшей грудь. В пору бы последовать примеру односельчан: заткнуть уши, скрыться в избе и захлопнуть дверь лишь бы не слышать этого плача. Но Свет не мог, он не был способен ни исцелить, ни хотя бы облегчить тоску своей возлюбленной. И поэтому старался хоть чуть-чуть ее понять.
***
Воздух был теплым, но не слишком. Приятный запах опавшей чуть влажной листвы смешивался с ароматом хвои и смолы, создавая неповторимый дух осени. Сияна собирала на опушке подосиновики, когда краем глаза заметила высокую черную фигуру, замеревшую среди стволов деревьев. Существо было почти в два человеческих роста, с длинными и тонкими когтистыми руками. Оно, само словно сотканное из тени, тени не отбрасывало. Лишь два горящих желтых блюдца, его глаза, были устремлены на Сияну.
— Ты чего пришел? — с улыбкой спросила девушка. — Это твои грибы? Можно, я их возьму?
Существо качнулось всем туловищем, все также пристально глядя на Сияну.
— Хочешь, я тебе молока дам?
Она достала из корзинки горшочек и поставила на землю недалеко от духа. Девушка отошла и одобрительно кивнула.
— Забирай. Свежее, вкусное. Тебе понравится.
Желтые глаза переметнулись на горшочек. Чудовище с неразберимым не то шепотом, не то скрежетом, взяло его и поднесло к месту, где у него, по идее, должен был быть рот. Белое молоко полилось из горшка и исчезло где-то в его темной сущности. Блюдца резко сузились в точки, а потом вдруг расширились, стали больше, чем раньше, и быстро завертелись. Дух начал раскачиваться и гудеть. В лесу поднялся ветер и горевшие на солнце золотым и алым листья дождем посыпались на землю.