Возами везут елочки и еловые ветки. Большой зал во втором этаже замка не очень пострадал. По крайней мере танцевать можно. Вдоль стен расставляют елочки, лестницу украшают душистой хвоей. Даже у крыльца дома управляющего имением в снег воткнуты две елки. На обгоревшей башне замка уже с самого утра развевается государственный флаг.
Однако торжество не обходится без помех. Еще днем в имении стало известно, что на дверях волостного правления и на столбе возле дзильнской корчмы минувшей ночью кто-то расклеил листовки: комитет лесных братьев угрожает расправой всем, кто примет участие в кровавом пиршестве. Волостного посыльного секут за это нагайками. Неподалеку от корчмы хватают какого-то крестьянина средних лет. И так как он не может сказать, кто расклеивал листовки, его гонят в имение. Сегодня драгуны особенно воинственны. Из Риги пожаловали две дамы, родственницы Зигварта-Кобылинского, и какой-то пожилой господин. Они привезли с собой несколько ящиков и корзин. В одну из них драгуны успели уже заглянуть, и настроение у них сразу поднялось. Схваченного крестьянина пришлось окатить водой и растереть снегом, прежде чем офицер мог снять допрос, а затем, обругав, прогнать прочь.
Домой крестьянин еле тащится, будто вместо тела у него мешок костей. Проковыляв шагов пятьдесят, несчастный садится на снег у обочины канавы. По лицу не скажешь, что он плачет. Просто оно какое-то расслабленное, безжизненное, без всякого выражения. Даже боль на нем незаметна. А все-таки плачет. Крупные слезы быстро, одна за другой катятся по щекам. Лет тридцать не доводилось плакать. Оттого и накопилось так много слез.
Прошел еще шагов пятьдесят и опять уселся на снег. Заслышав за спиной шаги, даже не обратил внимания. Без испуга и удивления глядит на старого Зарена — оборванного, грязного, точно вылезшего из кротовой норы.
Не видел ли он в имении управляющего Бренсона? Нет, он никого не видел… Крестьянин поднимается и плетется дальше.
Зарен забирается обратно в свое убежище. На склоне холма кусты боярышника и шиповника, доверху занесенные снегом. Вокруг них насыпь, высотой в два аршина. Там у Зарена устроено удобное логово. С дороги его не видно. Никому и в голову не придет, что там кто-нибудь прячется. Зато сам он всю дорогу видит как на ладони.
Лежит на животе, вытянувшись, и наблюдает. Двустволка зажата под мышкой. Со вчерашнего вечера залег он тут. Ему известно, что управляющий Бренсон поедет в имение. Ночью он не показывался — Зарен знает наверняка. Никто из проезжих не остался незамеченным. Сегодня уж он обязательно поедет… Глаза слезятся от ветра и ослепительной белизны снега, но Зарен, не отрываясь, глядит на дорогу. Голодный, измученный, озябший, лежит он, стиснув зубы, и борется с дремотой, которая туманом окутывает голову и клонит ее вниз. Все время ждал он удобного случая. Нет, он не поддастся, не задремлет, не прозевает, если б даже пришлось околеть здесь.
Несколько раз мимо проходят и проезжают драгуны. Страха нет. Давно уже он ничего не боится. Думает только об одном, о невыполненной задаче. Ни до чего другого ему нет теперь дела… Аккуратно через каждые десять минут он, согнув правую руку, снимает дырявую рукавицу и шевелит пальцами. Боится, что они закоченеют и тогда не нажмешь курок.
Двое драгун ведут трех девиц. Наверное, мыть полы и убирать зал к вечеру. Какое Зарену до всего этого дело? Солдаты грубо шутят с девицами, хватают и толкают их в сугроб, а те громко визжат и отряхивают снег с юбок. И это его не касается. Мельком поглядев на них, он продолжает пристально следить за дорогой.
Усилившийся ветер метет мелкий снежок над сугробами. Теперь наблюдать куда труднее. Проклятущий… Куда он запропастился? А вдруг совсем не поедет? Быть того не может. У Зарена верные сведения.
Он шевелит правой рукой и дует на пальцы. Едва сгибаются.
Кто-то едет. Нет, не Бренсон. Разве он не знает дымчато-серого коня Бренсона и желтых санок? Медвежью шубу и каракулевую шапку… А тут в упряжке молодая белая кобыла и темные сани. Заячий треух по-мужицки надвинут на уши и завязан под подбородком. Брови и борода покрыты инеем. Ездок будто сидит на дне саней, съежившись.
Едет бойкой рысью, даже в гору лошадь не придерживает. Вдруг Зарен невольно замечает плетеные кожаные вожжи и рукавицы с красным узором. Ездок поравнялся с Зареном, чуть повернул голову в его сторону, и стала отчетливо видна темная бородавка над глазом…
Зарен вскакивает как сумасшедший, припадает на колено и сжимает ружье. Ездок заметил. Натянув вожжи, он еще ниже, глубже опускается в сани. Лошадь, вскинув голову, пускается вскачь.