— Что он сказал? — шепотом спрашивает фрау фон Дален, наклонившись к фрау фон Штрикк и не сводя глаз с ротмистра.
Внезапно ротмистр оборачивается и смотрит прямо на нее. Она вздрагивает, как уличенная в шалостях девчонка. Даже краснеет. Ротмистр подтянут и галантен. Он умеет держаться так, словно и не пил.
— Разрешите вас спросить, фрау фон Дален? Почему фрейлейн Зигварт-Кобылинская не приехала? Я лелеял надежду увидеть ее здесь.
«По-немецки… он говорит по-немецки!» Фрау фон Дален окидывает всех сияющим взглядом и краснеет еще больше.
— Фрейлейн фон Зигварт-Кобылинская покорнейше просит извинить ее. Она никак не могла. Сама фрау Зигварт-Кобылинская еще не оправилась от всех этих ужасов и простуды. Вы, разумеется, понимаете долг дочери…
— Да, да… Прошу передать ей мое самое глубокое сочувствие. Надеюсь, все обойдется…
— И мы надеемся. Небольшой кашель и температура. Знали бы вы, какое у нее слабое здоровье… Ах, господин фон Гаммер! Почему вы не появились раньше?
Ротмистр пожимает плечами.
— Наше несчастье в том и заключается, что мы повсюду появляемся слишком поздно.
Он не позволяет себе заходить дальше в критике правительства даже в обществе столь близких по духу людей. Поклонившись, ротмистр снова обращается к своим прежним собеседникам, продолжая прерванный разговор:
— Нет, господа, что бы вы там ни говорили, азарта я не признаю. Играю я только в преферанс, но зато с величайшим наслаждением. Там столько хитроумных комбинаций, что это не просто времяпрепровождение, но и гимнастика ума… Ваше здоровье, господа!
Бренсон доел жаркое. Он усиленно орудует зубочисткой, а другой рукой пододвигает к себе бокал и только что откупоренную бутылку.
— Да, — вздыхает он тяжело. — Чего только не довелось пережить за последний год!
— Ужас… — вздрагивает фрау фон Штрикк. — Чем мы заслужили такое наказание? Что плохого сделали мы этим людям?
— Слишком много хорошего, — замечает пастор.
— Да? Пожалуй, действительно так. Я припоминаю, что еще в прошлом году господин фон Зигварт-Кобылинский дал им совершенно бесплатно хворост для отопления богадельни. И десять тысяч кирпичей на ремонт школы…
— И новый орган для церкви, фрау фон Штрикк. Об этом тоже забывать не следует.
— Да, да. А в благодарность за все его совершенно разорили. У меня оставались три дюжины совершенно новых льняных простынь еще от покойной матушки. А теперь штук шесть — ей-богу!
— Сие сокровище есть тля и ржа… — говорит пастор.
— А знаете, чего мне больше всего жаль? Может быть, это покажется наивным, но я ничего не могу поделать с собой. Такая маленькая шкатулка японской работы. Черное дерево с перламутровыми инкрустациями. Не могу ее забыть! Теперь какая-нибудь крестьянская девка, должно быть, сует туда свои грязные гребенки и клубки ниток. Только стоит мне вспомнить… Извините, господа, но у меня… — Она стискивает зубы, из которых добрая половина вставных, и до боли сжимает кулаки.
Барон Вольф, расслышав последнюю фразу, подходит к ним со стаканом в руке. Он бледен, его одолевает икота.
— Я обещаю вам, фрау фон Штрикк. Мы найдем ее! Ни булавка, ни наперсток, ничто не пропадет. Пусть даже придется половину волости сжечь и перестрелять… Шкуры будем спускать до тех пор, пока все до последней иголки не вернут…
У фрау фон Штрикк отлегло от души. Улыбаясь, она кивает барону.
— Такой молодой и уже такой храбрый. Голубая кровь, господа.
— Мой бедный Рипсик, — жалуется фрау фон Дален. — Мой умница фокстерьер! Как я берегла его, как лелеяла. Ни за какие бы деньги не отдала.
— Тот самый, которого я подарил вам щенком? — опрашивает Бренсон. — Он тоже погиб?
— Погиб. Убили и бросили тут же за углом. Сегодня утром мы с хозяйкой накрыли его ящиком. Весной, когда растает, можно будет похоронить как следует… Звери, а не люди…
Она торопливо вытирает две навернувшиеся на глаза слезинки.
— Да. Люди стали хуже зверей… — печально произносит пастор.
В соседней комнате становится тише, когда драгуны уходят в зал танцевать. Потом всей гурьбой солдаты с девицами возвращаются, пьют, едят, балагурят. И опять нестерпимый гам раздирает уши.
Подниеку наскучило стоять у дверей. Получив только что откупоренную, очевидно не понравившуюся господам бутылку ликера, он так и остается сидеть с ней на кухне, на солдатском топчане. Черт побери всех этих господ. Чем он хуже их? «Господин волостной старшина…» Он весело посмеивается и потягивает из бутылки.
— Налакаешься, опять налакаешься! — кричит Зетыня, пробегая мимо него с миской капусты. — Жрут, как скоты. Таскать не успеваешь.