Писарь, молодой смазливый интеллигентного вида солдат, усаживает за стол Альму Витол. Он привел ее сюда после танца и все время держит руку на ее талии, хотя она иногда кокетливо изворачивается, будто пытаясь высвободиться. Молоденькая, красивая, стройная и грациозная, она чем-то напоминает ребенка. Распущенные светлые волосы перевиты черной лентой. На ней тонкая белая батистовая блузка с довольно большим вырезом. Глаза писаря, будто пиявки, присосались к ее груди.
— Пей, пей! — Он силой вливает ей в рот стакан водки.
Она хохочет, сердится и ладонью заслоняет рот.
— Ты с ума сошел. Не могу я больше…
— Пей, тебе говорят! — шипит он. Грубо отдергивает ее руку и насильно вливает в рот.
Она захлебывается, кашляет, выбивает у него из рук стакан и кричит истошным голосом.
— Чего ржешь, кобыла этакая! Я тебя, я тебя задушу… — Схватив за плечи, он с силой трясет ее.
В дверях появляется фрау фон Дален.
— Друзья мои, — обращается она на ломаном латышском языке, — нельзя ли немного потише. Тут такой страшный шум… Большой шум… — повторяет она по-русски.
Пьяные драгуны не обращают никакого внимания на нее. Она не чувствует ни капли уважения к своей особе. Кто-то, повернув голову в ее сторону, даже плюется.
— Чего эта старуха трещит там?
Хорошо, что фрау фон Дален не все понимает по-русски. Однако то, что ее нарочно не замечают, она прекрасно понимает.
Она быстро захлопывает двери. Но они тотчас же снова распахиваются, входит господин фон Гаммер с бокалом шампанского в руке. За ним все остальные, тоже с бокалами.
— За здоровье нашего радушного хозяина — господина фон Зигварта-Кобылинского, которого, к сожалению, нет здесь с нами! Ура!..
Солдаты вскакивают и кричат «ура». Из задней комнаты выходит фрау фон Штрикк с бокалами шампанского на огромном подносе. Драгун угощают тем, что до сих пор было для них как бы сказкой.
Бал продолжается. Все бурней и неистовей.
Едят уже меньше, больше пьют. Девицы, натанцевавшись, приходят с потными подмышками, в захватанных грязными руками блузках. Они запрокидывают головы и притопывают ногами. Эхма!.. Довольно скучать и трястись от страха. Теперь бы пожить как следует — хоть день, да наш…
Зетыня тоже два раза ходила танцевать. Но Осипов нынче совсем одурел. Насилу вырвалась и убежала. В кухне она выпивает стакан холодной воды и набрасывается на Подниека, который уже ходит пошатываясь. Потом она возвращается в комнату и, упав на скамейку, тяжело дышит.
Вот он опять. Высокий, дюжий, грузный, как медведь. Глаза налиты кровью. Даже издали от него разит водкой.
Зетыня вскакивает и пятится к двери. Она боится его.
— Где ты пропадаешь? — кричит он ей. — Такая… — Он обзывает ее самым похабным, циничным словом и хватает за руку.
— Пусти, ну, пусти… — просит она, силясь высвободить руку. — Чего тебе надо?
— Пойдем!.. — Он дергает так, что она чуть не падает. Вытаскивает из комнаты и тянет к выходу.
Ей кажется, что он хочет опять в зал, откуда доносится музыка и топот ног. Она не упирается. Он тащит ее через двор к раскрытой двери какого-то заброшенного амбара.
Вскрикнув, Зетыня пытается вырваться. Где там, руки Осипова крепче кузнечных клещей.
— Пусти… — плачет она. — Ты с ума сошел. Чего ты хочешь!
— Не ори! — Осипов грубо встряхивает ее, потом обнимает за плечи и прижимает к себе. Наклонившись к ее лицу, он смеется. — Дура, чего орешь! Не съем же я тебя!
Ее обдает запахом селедки и водочным перегаром.
Павел Сергеевич лежит в своей комнатке на кушетке, подложив руки под голову. На маленьком ободранном письменном столе тускло горит лампа. Пробовал читать, пробовал уснуть — все напрасно.
За стеной несмолкаемый шум, говор и звон стаканов. Дальше горланят драгуны. Двери беспрерывно хлопают, и дом содрогается. Доносится дрянная танцевальная музыка, крики танцующих, смех.
Весь этот хаотический гул сверлит мозг, не дает покоя. Он чувствует, будто попал куда-то в преисподнюю, где от дурманящей жары и зловония начинает тошнить. Павел Сергеевич встает, открывает окно. Высовывается наружу, не обращая внимания на то, что холод острыми иглами впивается в тело.
Фонарь, легко покачиваясь на шесте, слабо освещает площадку перед замком. Видно, как парочки, обнявшись, расходятся по темным закоулкам. В освещенных окнах зала мелькают уродливые силуэты.
Что-то надумав, Павел Сергеевич шире раскрывает окно и вылезает во двор.