Впереди идет бледный молодой человек в полушубке с бобровым воротником. На голове шляпа с пером, на ногах желтые ботинки и чулки до колен. Весь он какой-то измятый, понурый, с грязным лицом, будто выбравшийся из болота щенок.
— Бароненок из озолского имения… — говорит кто-то.
В толпе поднимается шум. Большинство, видимо, недовольно освобождением задержанных. Некоторые громко протестуют, другие угрожающе щелкают затворами.
За бароненком идет пожилой человек — пастор из Айзпурве. Даже в роковой момент он сохраняет надменную осанку и силится изобразить на лице всепонимание и всепрощение. Дальше какой-то корчмарь, торговавший припрятанной водкой. За ним еще один, и еще… Всего человек десять.
— Может, они и Саркиса освободят? — недоумевает кто-то.
Отпущенные уже позабыты. Взгляды всех обращены на пятую подводу. В ней полулежит только один пленник. Сквозь густую цепь охраны можно разглядеть разорванную шинель урядника и огромные сапоги в заплатах. Гневный ропот проносится по толпе. Все инстинктивно тянутся поближе к подводе. Слышны негодующие возгласы:
— Мы не допустим!.. Кто помогал приставу расправляться с заключенными… Как пес, лакал он нашу кровь… Товарищи, не отпускайте его! Эти городские только и знают выпускать всех пойманных нами… Куда девались те, которых мы в Кокнесе арестовали?.. Федеративный комитет!.. К чертям все эти комитеты!.. Мы лучше знаем своих палачей!
Постепенно гул утихает. Подвода с урядником отъезжает. На мгновение перед толпой проплывает искаженное лицо урядника с красным шрамом на лбу. Потом конвойные плотно окружают его. Десятка два парней, словно не веря себе, бегут за подводой и присоединяются к охране.
Наконец-то старый Робежниек может возвратиться домой. Никто его не задерживает. Немного проехав, оглядывается и сплевывает. В рукавице шелестит только что заработанная трехрублевка. Рассматривает ее и еще раз сплевывает.
Бренсона вводят в корчму.
— Тут вас уже коллега дожидается, — смеется круглолицый. — Вдвоем будет веселее.
Мейер равнодушно поднимает глаза от своей миски со щами. Тут же в углу обуваются двое дружинников — портной Лапинь и сын пасторского испольщика Вимба. За дверью сторожит старик Зарен. Окно снаружи закрыто ставнями с железной перекладиной. Дверь же не прикрыта, и в щель проникает дневной свет.
Управляющие здороваются. Мейер пододвигает Бренсону свою миску и ложку.
— Ешь, — наверное, проголодался.
Бренсон тяжко вздыхает.
— И давно ты уже здесь?
Печальными глазами Мейер уставился в угол, потом, наклонившись, шепчет:
— Третий день.
— И еще ничего не говорят? За что ж тебя держат?
Мейер пожимает плечами. Видимо, он уже привык или приучил себя подавлять страх и тревогу.
А Бренсон не может успокоиться. Присаживается к одному краю стола, потом к другому. Недоверчиво поглядывает на дружинников, которые все еще возятся в углу. Он долго смотрит на Зарена, чьи ноги и зажатое между колен ружье виднеются за прикрытой дверью. Из соседней комнаты доносятся незнакомые голоса и шаги. Бренсон долго прислушивается, но в конце концов и это ему надоедает. Тут все надоедает. Единственный выход — позабыть о том, что осталось на свободе, о прошлом и будущем. Забыть и забыться…
Он снимает шубу, расстилает ее на скамье у стены и ложится. Подперев голову рукой, напряженно смотрит на дружинников. Те не обращают на арестованных ни малейшего внимания. Говорят о каких-то поездках, облавах. Постороннему ничего не понять.
Бренсон упорно прислушивается. Вот они надели сапоги, натягивают полушубки и о чем-то перешептываются. Лапинь подходит к столу и отламывает кусок хлеба. Вимба тем временем откупоривает бутылку водки. Оба по очереди прикладываются и закусывают хлебом.
— Эта похуже, — говорит Лапинь, покачивая головой. — То ли я плохо поел, то ли у меня во рту горько.
— Пей, не рассуждай! — смеется Вимба. — Скоро никакой не будет. Эта да еще одна — вот и все. Жаль, я тогда еще парочку не прихватил.
— Дурак был. По правде говоря, все мы дурака сваляли. Такое добро выливать! Разве она даровая? И ее, разумеется, на народные денежки делали.
— Ну и что же? Значит, пусть бы все перепились, дебоширили? И так скандал какой поднялся. Иные прямо в огонь лезли. Чуть не передрались… — Мысль его перескакивает на другое. — Ох, и горели же эти монопольки! Я возле трех побывал: нашей, озолской…
— Я не пьяница, — перебивает его Лапинь. Хмель, видно, уже разбирает его. — Раньше, бывало, по целым неделям не дотрагивался. Но все-таки скажу: крестьянину иногда выпить нужно. Хотя бы для согрева. Городские все умничают. А знаешь, будь я тут каким-нибудь главным, не давал бы я этим городским такой воли.