Подниек тащит Зетыню обратно в канцелярию. Она яростно шипит, белки глаз злобно поблескивают на темно-багровом лице.
Лишь во втором часу дня наконец прибегает посыльный.
— Едут… едут! — словно о пожаре, кричит он, просунув голову в дверь, и тут же на пороге замирает.
Грузно, степенно выходит на крыльцо писарь Вильде.
— Когда они будут входить — снять шапки. И не соваться вперед, пока не позовут. Спросят — отвечать ясно и толково. Не врать, не утаивать. Выкладывать начисто, кто что знает, видел или слышал. Иначе нагайками шкуру спустят. Поняли?
Первыми подкатывают помещичьи сани. Из них выходят ротмистр фон Гаммер и какой-то офицер помоложе. С видимым любопытством и довольно приветливо молодой разглядывает толпу. А фон Гаммер, насупив брови, глядит себе под ноги в снег и делает вид, что не замечает ни обнаженных голов, ни бледных лиц вокруг. Не обращает он внимания и на писаря Вильде, который, кланяясь, суетится у саней и забегает вперед, чтоб проводить господ в канцелярию.
Толпа раздается, образуя широкий проход. Люди лепятся к стенам, как листья, но не сводят глаз с приехавших. Те, кто послабее, уже едва держатся на ногах.
Подъезжают розвальни. Из них выползает чудаковатый пожилой субъект с бритым лицом и торчащими из-под шапки седовато-рыжими космами, в глубоких калошах, с портфелем. Это писарь — он же переводчик отряда. Следуя за начальством, он с подчеркнутым презрением оглядывает оборванную, пахнущую овчиной толпу. До двери не больше десяти шагов, но он спешит поднять облезлый каракулевый воротник. Всю дорогу уши не мерзли, а теперь, как назло, почему-то мерзнут…
В розвальнях на соломе остается Гайлен. Одежда на нем измятая, перепачканная; лицо немытое, серое. Усталый и безучастный, сидит он, сгорбившись, опираясь на руки. Оглядев толпу, он отворачивается. В глазах окружающих Гайлен не видит враждебности, только страх и обреченность.
Двое драгун соскакивают с лошадей. Фуражки лихо сдвинуты набекрень. Похлопывая нагайками по голенищам, хихикая, идут они следом за начальством, по пути нахально пялят глаза на молодых женщин. Остальные — человек тридцать — остаются на дороге. Видно, им не дали никакого приказа, но по собственному почину они окружают здание волостного правления, гарцуют на конях среди толпы, чуть ли не наезжал на людей, щелкают затворами винтовок, размахивают нагайками.
— О господи… — охают перепуганные женщины и, как овцы, жмутся друг к дружке.
Фон Гаммер, войдя в канцелярию, по-прежнему ни на кого не глядит. Заметив зерцало, он снимает фуражку и кладет ее тут же на конец стола. Ежом торчат его коротко остриженные жесткие волосы. Лысина угрожающе багровеет.
Крепко сжатые губы чуть заметно вздрагивают от сдерживаемого гнева. Весь он будто пропитан ядовитой ненавистью и злобой. Так и кажется: если подойти к нему поближе, в глаза брызнет струя едкой желчи. Он распахивает шубу так, что видны приколотые к кителю ордена, и садится в кресло. Молодой офицер устраивается на одном конце стола, а приехавший с ним переводчик — на другом. От всех волос остался у него только пушистый венчик от уха до уха. Гладкий продолговатый череп будто выщипан чьими-то старательными пальцами догола и разукрашен синими и красными прожилками. Он тоже не глядит по сторонам и достает свои бумаги, не обращая ни малейшего внимания на угодливо пододвигаемые Вильде письменные принадлежности. У него с собой ручка и чернила.
Фон Гаммер обрезает ногти маленьким перламутровым перочинным ножичком. Несколько раз он придирчиво рассматривает светлое пятно на стене. Видимо, ищет предлог, чтоб сорвать свой гнев.
Его тонкие губы разжимаются как бы через силу.
— Где у вас портрет государя императора? Почему я не вижу портрета государя императора?
Четверо крестьян мнутся, вздрагивают, будто они виноваты в этом. Вильде изгибается в три погибели.
— Революционеры сняли и уничтожили, ваше высокородие.
— А? — Красные пятна проступают на синеватых щеках ротмистра. — Революционеры!.. Нет никаких революционеров и никакой революции. Зарубите себе на носу! Бунтовщики, хулиганы… сволочь паршивая! Кто здесь осмеливается говорить о революции? А? Кто здесь волостной старшина?
— Я, ваше высокородие… — шепелявит Подниек заплетающимся языком и делает шаг вперед. — А это мои помощники — Сермулис и Гоба…
— Хорош волостной старшина, нечего сказать…
Фон Гаммер мельком бросает на Подниека презрительный взгляд, потом слегка наклоняется к молодому офицеру: