— Взгляните на этого субъекта, Павел Сергеевич. Не похож ли он на битюга — на самого настоящего русского битюга?
Офицер пожимает плечами. Он с трудом стаскивает белые перчатки и с явным любопытством рассматривает Зетыню. Та не в силах спокойно усидеть под взглядами молодого, интересного мужчины. Она жеманится и выпячивает грудь.
— А как твоя фамилия? Под… как? Подниек? Черт бы побрал вас с вашим собачьим языком. Подниек… Слышали вы что-нибудь подобное, Павел Сергеевич?.. Ну-с, волостной старшина, скажи-ка ты мне, кто тут уничтожил портрет его императорского величества? А?
Крупные капли пота катятся у Подниека по лбу и мимо ушей.
— Не могу знать, ваше высокородие. Чужие люди.
— Молчать! — исступленно орет фон Гаммер, и на висках у него надуваются жилы. — Знаю я вас и ваших чужих. Одна банда. Вешать всех — и дело с концом.
— Витол… Витола же ты знаешь! — шепчет Зетыня мужу через всю комнату.
— А это что за баба? — Фон Гаммер делает вид, что только сейчас заметил ее.
— Жена волостного старшины, — поясняет Вильде, бросая на Зетыню свирепые взгляды. Он понимает, что сделал оплошность, оставив ее тут.
— Не она ли настоящий старшина? — насмешливо спрашивает фон Гаммер. — А что говорит баба?
— Она говорит, что Витол. участвовал в уничтожении портрета государя императора. Вам это уже известно. Он сам сознался. Он у нас сидит в подвале, — на ломаном русском языке объясняет переводчик, ни на кого не глядя, и отмечает что-то на бумаге.
Оба драгуна стоят у дверей, уставившись на Зетыню.
— Волостной старшина! — Ротмистр оборачивается к Подниеку. — Ты почему отдал печати и все прочее этому… как его, мерзавца?..
— Гайлену, ваше высокородие. Я не давал. Они у меня насильно забрали. Вызвали сюда и отняли. Еле самого отпустили.
— Что же ему было делать, господа! — не может сдержаться Зетыня, хотя Подниек делает отчаянные знаки, чтоб она молчала. Ей всегда кажется, что муж не расскажет всего, что нужно. — Они как звери дикие набросились на него. Мартынь Робежниек, Гайлен и Зиле — самые главари.
— А? Что говорит эта баба?
— Говорит, что главарями банд были Мартынь Робежниек, Гайлен и Зиле.
— Пойманы они у нас или нет?
— Гайлена мы привезли с собою. Остальных двух еще нет.
Переводчик концом ручки почесывает пушок за ухом,
— Вы мне скажите, где Мартынь Робежниек и Зиле?
Подниеку хочется пожать плечами, но он соображает, что это будет неприлично, и прижимает руки к груди.
— Ей-богу, господа, я не знаю. Люди говорят, что они скрываются тут же в лесах. Сам я не видел.
— В каких лесах? Кто говорит?
Подниек разводит руками и растерянно озирается на своих помощников. Те все теснее жмутся в угол. Ротмистр, очевидно, догадался, о чем говорят.
— От этого олуха толку не добьешься. Пускай входят те. — Он никак не может подобрать достаточно презрительного прозвища.
Драгуны распахивают дверь.
— Входи! — кричат они. Люди идут поодиночке, нехотя, упираясь, будто их гонят на костер. Лица у всех бледные, в глазах застыл страх. Сквозь раскрытую дверь виден посыльный, который, размахивая руками, что-то объясняет людям, тормошит их.
— Скорее там, черти! — шипит ротмистр. При виде толпы худощавое, тщательно выбритое лицо его багровеет. Из-за стекол пенсне зло сверкают глаза.
Жарко натопленная комната вдруг пропахла овчинами и талым снегом. Молодой офицер достает надушенный носовой платок и долго держит у носа. Драгуны придвигаются к самому столу. Они косятся на крестьян, стоящих полукругом, и в ожидании приказаний начальства переминаются с ноги на ногу, сжимая рукоятки привешенных сбоку нагаек. Им без дела как-то не по себе перед этой толпой.
Фон Гаммер поднимается весь красный, потный. Он с трудом дышит через нос и плотно стиснутые зубы. Орден, поблескивая, покачивается на шее. Костлявые узловатые пальцы судорожно хватают край стола.
— Ну… — выдыхает он. Ему самому неприятно, что голос звучит так сдавленно и глухо. Поэтому он вдруг начинает кричать, размахивая руками и откидывая назад голову. — Собачье отродье! Бунтовщики! Крамольники! Вот я вам покажу, сукины дети паршивые! Перепорю всех до одного. Шкуру сдеру с вас, подлецов. В Сибирь загоню разбойников! Десять лет вы у меня в тюрьме вшей кормить будете… — Внезапно он стихает, морщится и наклоняется к сидящему за столом молодому офицеру: — Ух, вонь какая! Что они — нарочно дегтем вымазались?
Тот смущенно улыбается.
— Ну что вы, Карл Альфредович, в самом деле… Разве можно так? Не пересаливайте, пожалуйста…