По вечерам, когда плотно сгущается тьма, где-нибудь за лесом вспыхивает зарево. Оно взвивается, разгораясь все ярче. Сквозь просеку видны белые языки пламени и брызжущие во все стороны искры. Небо над головой, весь снежный простор с кучками голых кленов и ясеней и запорошенными соломенными крышами — все утопает в жутком, кроваво-красном, полыхающем зареве.
То тут, то там можно заметить человека, который прислонился к изгороди или косяку дома. Он стоит неподвижно, как пень, устремив кверху безумно расширенные глаза. Вороны, поднявшись над рощей, оторопело, без единого крика, кружатся в воздухе. Только тяжелые, свистящие взмахи их крыльев слышатся в этой могильно-тихой, багровой ночи.
10
На берегу Даугавы высятся пустые, обгоревшие стены замка Зигварта-Кобылинского.
В обоих этажах ни одного целого окна. Хлопает на ветру распахнутая створка обгорелой рамы. Как затекший, померкший глаз, торчит в верхнем углу закопченное стекло. От всех окон по белой стене черными полосами тянется копоть. В тех комнатах, где было больше мебели и всяких вещей, огонь бушевал сильнее и из окон валили густые клубы дыма. Черепичная крыша потрескалась. Башенки на углах торчат, как черные вороньи клювы.
На мощеной площадке перед замком, на сбегающих к Даугаве заросших дорожках парка — повсюду валяются обломки мебели, разбитая посуда и тряпье. Гипсовые и мраморные статуи опрокинуты и разбиты. Железные скамейки сада с зелеными спинками заброшены в кусты или в зацементированный бассейн, где посередине стоит покрытая слоем зеленой плесени, обмотанная соломой бронзовая фигура нимфы… Все разрушено, разорено. На краю площадки, уткнувшись головой в кусты, лежит ничком мраморный амур с пухлыми ляжками. Он будто оплакивает то, что кто-то посмел посягнуть на столь изумительные культурные ценности.
Подвалы замка забыли разрушить. А быть может, не успели. Если повернуть за угол и со стороны кухни взобраться по склону к пристроенному флигелю, то рядом с ним можно увидеть окованную железом низкую дверь, будто вросшую до половины в землю. Четыре ступеньки из тесаного камня ведут вниз. Спустившись по ним, дверь можно отомкнуть и отворить.
За наружной дверью узкие сенцы. Напротив вход в небольшое, темное помещение без окон. Другая дверь, направо, ведет в большой сводчатый подвал, состоящий из двух комнат, соединенных аркой. В первой комнате два окна едва достигают поверхности земли. Во второй — одно окно. Снаружи над окнами — вделанные в ниши узорчатые железные решетки, выкрашенные в белый цвет.
Сюда брошены выловленные в окрестностях революционеры. Только мужчины. Женщин поместили в какой-то уцелевшей комнате второго этажа, где окна крест-накрест заколочены досками и свет проникает только сквозь узенькие щели.
В передней части подвала человек пятьдесят — шестьдесят. В задней — поменьше: помещение не так велико, да и валяются там прямо на полу избитые, замученные люди, которые не в состоянии держаться на ногах, им нужно больше места. На весь подвал — только одна длинная, узкая скамья. На ней тесно уселись узники. Многие сидят вдоль стен, на полу, обхватив руками согнутые ноги и уткнув подбородок в колени. Некоторые стоят группами и поодиночке посреди подвала. Разговаривают вполголоса, а все-таки кажется, что в переполненном низком помещении шумно. Стоит, однако, хоть на мгновение всем умолкнуть, как из глубины подвала доносятся стоны и приглушенные рыдания. Оттуда тянет удушливым запахом гноящихся ран и нечистот.
Разбитые окна небрежно и наспех заколочены досками. Студеный воздух снаружи паром валит в нетопленное помещение и, смешиваясь с дыханием и потом десятков людей, становится еще тяжелее и гуще. Подвал от сводов до цементного пола заволокло белым паром. Люди в нем как в тумане. Тем, кто сидит у противоположной стены, окно кажется белесым пятном.
Одеты все по-зимнему, в шапках. Все время приходится шевелиться, чтобы хоть немного согреться. Холодно, невыносимо холодно днем и особенно ночью. Нестерпимо мерзнут раненые, избитые и покалеченные, у которых нечем укрыться. Им не под силу шевельнуться, чтобы хоть как-нибудь согреться. В окна беспрерывно дует. Цементный пол холодный, как лед. Многие, лежа здесь, отморозили себе уши и пальцы ног. Мороз острым когтем царапает свежие, кровавые раны, ни на миг не дает забыться.
Вчера тут умер один — Погуль, батрак из имения. На него донесли, будто он водил поджигателей по замку. К тому же у него нашли две уздечки из конюшни имения. Арестовали его в воскресенье вечером, когда драгуны были вдрызг пьяные. Избили его до бесчувствия. Первую ночь он стонал напролет, жалуясь на боль в боку, — должно быть, ему прикладом сломали ребро. На другой день его поволокли пороть на выгоревшую кухню, неподалеку от подвала. Порол его известный жестокостью Осипов, да еще в присутствии барона. Принесли Погуля на руках и, как заживо освежеванное животное, кинули на пол. Наверное, внутри все отбили. Он потерял сознание, его рвало кровью… Он весь кровоточил, уйма крови оказалась в этом худом, низкорослом человеке. Скончался он только на третий день. Еще и теперь там, где он лежал, пол и стена бурые.