Раздаются восемь выстрелов, спустя мгновенье еще восемь.
Велена с Акотом падают после первых… Но Зирнис все еще бежит. За ним гонятся. Стреляют часто и беспорядочно. Несколько минут звучат одиночные выстрелы и слышна брань. Затем трое солдат бросаются к упавшему на опушке и начинают яростно добивать его прикладами. Подбегает четвертый, выхватывает шашку и рубит…
Солдаты мимоходом оглядывают и тех двух. Велена свалился на бок. Одна нога странно подвернута. Под головой и плечом ярким ковром медленно расплывается светло-красное пятно. Вокруг него и Акота снег повсюду забрызган пятнами и каплями крови. Круглые точечки, овальные, будто разбившиеся обо что-то капли, красные остроугольные звездочки…
Акот лежит ничком. Вытянутые вперед руки будто ухватились за снег. Шапка отлетела в сторону. Под грудью у него такой же разрастающийся кровавый ковер.
Драгун, тяжелым сапогом пнув его в бок, отходит. Потом все закуривают, вскидывают винтовки на плечи и удаляются.
Вскоре к месту ужасной расправы приближается случайный проезжий. Лошадка фыркает, пятится и жмется к другому краю дороги. Возница, привстав в санях на колени, что есть силы хлещет ее вожжами и старается не глядеть в сторону леса. Отъехав немного, он наконец оборачивается, тараща от страха глаза, продолжая размахивать над головой вожжами…
Проходит минут пятнадцать. Невесть откуда взявшиеся вороны, каркая, летают над верхушками елей, потом, рассевшись на ветках, глядят вниз, высматривая добычу. Перелетают с ветки на ветку, спускаясь все ниже и ниже. Учуяли запах крови.
Черная, жадно каркающая, голодная стая кружит над верхушками деревьев.
Акот приоткрывает один глаз. Ослепленный снежной белизной, затуманенный стужей, видит только белесую пустоту. Через минуту он с глухим стоном поворачивает голову на снегу, освобождая и второй глаз, совсем затекший, остекленевший. Чуть шевелится правая рука и, нашаривая, скользит к телу. Ощупывает бедро и тянется выше. Попадает в теплую влагу и заметно вздрагивает… Акот лежит еще мгновение.
Потом локтями упирается в снег, подбирает ноги и становится на колени. Первое, что замечает он зрячим глазом, это большое пятно крови на подтаявшем снегу, где он лежал. Снова вздрагивает и начинает ощупывать себя.
Пиджак мокрый, липкий. Чувствует боль от прикосновения к груди. При вздохе покалывает. Вдруг он начинает понимать, что его только ранили. Неизведанная и непонятная нечеловеческая радость палящей волной охватывает все его тело. Он садится на снег, дрожа от возбуждения и счастья.
Немного погодя ощупывает всего себя. Где-то он слыхал, что в первые мгновенья раненый человек может не почувствовать боли. Но больше нигде ран нет. И по пятну крови на снегу видно, что рана только в одном месте. Сильной боли тоже нет. Значит, рана не опасная. Только бы много крови не потерять…
Комкает полу пиджака и левой рукой прижимает к ране. Встает. Голова слегка кружится. Ноги кажутся такими усталыми. Но идти он сможет. Потерю сил и крови возмещает искрящаяся радость жизни.
Видит Велену, лежащего тут же рядом. Странно. Ни малейшей жалости не чувствует он к товарищу. Сам ловит себя на этом, но струящаяся радость все смывает. «Вот они, твои сосны… — думает он. — Теперь ты здоров…»
При взгляде на изуродованный, окровавленный труп Зирниса ему становится страшно. И тут он вспоминает, что стоит у самой дороги. А вдруг вернутся драгуны, не те, так другие?.. Торопливым, спотыкающимся шагом, пропахивая в снегу извилистую борозду, он ковыляет в глубь леса.
Вспугнутые вороны снова с громким карканьем взлетают и садятся на верхушки деревьев.
13
Порядок восстановлен, и жизнь вновь течет размеренно. Усадеб больше не жгут. По ночам в небе не видно зарева. А днем только изредка кого-нибудь увозят на розвальнях или угоняют пешком. Все революционеры как будто пойманы либо сбежали. Через день арестованных партиями отправляют в рижскую тюрьму, но их еще немало остается и в подвале имения.
Люди быстро привыкают ко всему. Даже к крови и ужасам. Об убитых «при попытке к бегству» поговорят день-другой и забывают. В семьях, где погибли отец, сын или дочь, женщины ходят, закутав голову платками, безмолвные, унылые, как после тяжелой болезни. Зато в семьях, где все уцелели, царят небывалая радость и веселье. Самыми счастливыми чувствуют себя те, кто отделался поркой. Они натирают заживающие раны разными самодельными мазями и при каждом удобном случае, проклиная социалистов и всех бунтовщиков, громко вопят, что необходим порядок. Без власти-де жить нельзя, иначе друг другу головы поотрывают.