Не видел ли он в имении управляющего Бренсона? Нет, он никого не видел… Крестьянин поднимается и плетется дальше.
Зарен забирается обратно в свое убежище. На склоне холма кусты боярышника и шиповника, доверху занесенные снегом. Вокруг них насыпь, высотой в два аршина. Там у Зарена устроено удобное логово. С дороги его не видно. Никому и в голову не придет, что там кто-нибудь прячется. Зато сам он всю дорогу видит как на ладони.
Лежит на животе, вытянувшись, и наблюдает. Двустволка зажата под мышкой. Со вчерашнего вечера залег он тут. Ему известно, что управляющий Бренсон поедет в имение. Ночью он не показывался — Зарен знает наверняка. Никто из проезжих не остался незамеченным. Сегодня уж он обязательно поедет… Глаза слезятся от ветра и ослепительной белизны снега, но Зарен, не отрываясь, глядит на дорогу. Голодный, измученный, озябший, лежит он, стиснув зубы, и борется с дремотой, которая туманом окутывает голову и клонит ее вниз. Все время ждал он удобного случая. Нет, он не поддастся, не задремлет, не прозевает, если б даже пришлось околеть здесь.
Несколько раз мимо проходят и проезжают драгуны. Страха нет. Давно уже он ничего не боится. Думает только об одном, о невыполненной задаче. Ни до чего другого ему нет теперь дела… Аккуратно через каждые десять минут он, согнув правую руку, снимает дырявую рукавицу и шевелит пальцами. Боится, что они закоченеют и тогда не нажмешь курок.
Двое драгун ведут трех девиц. Наверное, мыть полы и убирать зал к вечеру. Какое Зарену до всего этого дело? Солдаты грубо шутят с девицами, хватают и толкают их в сугроб, а те громко визжат и отряхивают снег с юбок. И это его не касается. Мельком поглядев на них, он продолжает пристально следить за дорогой.
Усилившийся ветер метет мелкий снежок над сугробами. Теперь наблюдать куда труднее. Проклятущий… Куда он запропастился? А вдруг совсем не поедет? Быть того не может. У Зарена верные сведения.
Он шевелит правой рукой и дует на пальцы. Едва сгибаются.
Кто-то едет. Нет, не Бренсон. Разве он не знает дымчато-серого коня Бренсона и желтых санок? Медвежью шубу и каракулевую шапку… А тут в упряжке молодая белая кобыла и темные сани. Заячий треух по-мужицки надвинут на уши и завязан под подбородком. Брови и борода покрыты инеем. Ездок будто сидит на дне саней, съежившись.
Едет бойкой рысью, даже в гору лошадь не придерживает. Вдруг Зарен невольно замечает плетеные кожаные вожжи и рукавицы с красным узором. Ездок поравнялся с Зареном, чуть повернул голову в его сторону, и стала отчетливо видна темная бородавка над глазом…
Зарен вскакивает как сумасшедший, припадает на колено и сжимает ружье. Ездок заметил. Натянув вожжи, он еще ниже, глубже опускается в сани. Лошадь, вскинув голову, пускается вскачь.
Зарен прицеливается. Но пока застывшие пальцы нашаривают курок, Бренсон успевает отъехать шагов на десять. Раздается два выстрела сразу. Ездок плашмя валится на дно саней. Лошадь вздрагивает. По ляжке, по боку и правой лопатке вмиг растекаются красные полосы…
Больше ничего уже не видно. Лишь ветер относит снежное облако в сторону имения.
Зарен стоит как оглушенный. Высоковато взял. Да, слишком высоко. Оба заряда дроби и картечи, наверно, задели только лошадь…
У него такое ощущение, словно он все время бережно носил свое сокровище, а вот теперь оно выпало из рук и разбилось. Вдребезги. И знает он, что второй такой случай уже не представится.
— Вот каналья… — шепчет он запекшимися, обмороженными губами.
С удвоенной силой наваливается на него усталость. И он бредет прочь по склону, уже не прячась, не остерегаясь. Теперь все равно, обещания своего он не выполнил. Он лжец и обманщик перед товарищами. Стыдно будет смотреть им в глаза.
Эх! Он раздирает ногтями ладони. Еще бы один заряд. Пустил бы себе в лоб…
Пробравшись сквозь кусты, Зарен выходит на Пликаусский луг. И тотчас замечает сарай, огороженный с одной стороны плетнем из хвороста. Место знакомое. Не одну ночь провел он здесь.
Зарен не задумывается над тем, что сейчас день: из ближайшей усадьбы, в полуверсте отсюда, все видно. Не думает и о том, что до имения не больше двух верст, а от дороги отчетливо тянутся его следы. Ему все равно. Усталость валит с ног. Сперва он сует ружье, потом карабкается наверх сам.
Глубоко зарывается в сено, занесенное сверху снегом, и чувствует, как долгожданное тепло окутывает окоченевшее тело.
— Проклятущий… — шепчет Зарен одними губами и засыпает мертвым сном…
Из лозняка, по другую сторону сарая, вылезает чуть сгорбленная, но еще крепкая старуха с какой-то ношей, завернутой в грязный передник: старая Витолиене из Пликаусов. Ей понадобилось что-то выкрасить, и она ходила в барский лес надрать ивовой и ольховой коры. Увидев на снегу свежие следы, она останавливается, рассматривает. Качает головой и подходит к сараю вплотную.