— И драгуны тогда уже не будут шнырять, — добавляет Зельма.
Мартынь пожимает плечами:
— «Блажен, кто верует…»
Старая Ильза на минутку присела у кровати Акота.
— Ничего, ничего, — утешает она его, — вечером я опять сварю тебе чай из брусничника и липового цвета, для груди полезно. Ночью и полегчает. Вот увидишь. Жар-то у тебя больше от печки, вчера слишком натопили. Понадеешься на Индрика, вот и получается. Он и тебя самого готов в печку сунуть, лишь бы потеплей тебе было.
Акот задумчиво глядит на плевательницу, которая до половины наполнена красной мокротой.
— Я тоже думаю, что от печки. Вчера голова у меня болела, как от угара.
Ильза идет навстречу гостям.
— Он долго не протянет… — шепчет она, указывая головой назад.
Зиле твердым шагом подходит к кровати больного.
— Ну, товарищ, как дела? Ты как будто осунулся.
— Прошлой ночью крови много вышло… Но ерунда… Индрик вчера печь чересчур натопил. А вот брусничный и липовый чай очень помогает…
— Да-а… — соглашается Зиле, присаживаясь в ногах у Акота. — Помню, и моя мать всех нас этим лечила. Ко мне однажды кашель привязался — ни днем, ни ночью не давал покоя. Все думали — чахотка. Начал я этот чай пить, и как рукой сняло. Погляди, какая теперь грудь.
Он вынимает из кармана свой наган, рассматривает его.
— Что-то испортилось, исправить надо. — Знает, что Акота хлебом не корми, дай только повозиться с оружием. В нем ведь еще сильно мальчишеское любопытство. Зиле высыпает на постель патроны.
Мартынь с Зельмой присели за Майин столик. Там чернила и ручка. Им надо что-то написать.
Вилнис, только что переобувшись, уселся на лежанке. Они с Индриком все утро возили сено и промочили в болоте ноги. Ильза выглядывает из-за печки.
— Скоро одним гостем станет у вас меньше, — говорит Мартынь. — Зельма уезжает.
— Вот и хорошо, — одобряет Ильза. — Тебе, дочка, давно пора уехать. Мужчины — другое дело. А бабе негоже в лесу по снегу шататься.
— Конечно, тетушка Ильза. Мы, женщины, все-таки для этого малопригодные существа.
— Всяк хорош на своем месте, доченька, — Ильзе никак не понять, зачем Зельма скитается вместе с лесными братьями. Из них всех ее одну старуха терпеть не может и сердится, когда та приходит в Крии.
Мартынь уже приготовил паспорт. Со всеми подписями и печатями. Остается внести кое-какие пометки. Новый документ нарочно помят и затаскан, словно его долго носили в кармане.
— Итак, девица Ирма Лауцинь, — пробует шутить Мартынь, хотя по всему видно, что сердце его до краев полно горечи. — Вы родились в Калетской волости в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Род занятий — бонна, а в последнее время вы служили в Рижском трамвайном управлении. Прописаны в восьмом полицейском участке. Прошу.
Зельме не до шуток. Она сует паспорт в карман и окидывает взглядом комнату, словно надолго хочет сохранить ее в памяти.
Медлить нельзя. Надо успеть к ночному поезду за две станции отсюда. Сорок верст по бездорожью, лесами. Дорога для женщины, хоть и в мужских сапогах, очень трудная.
Мартынь провожает ее до опушки.
О многом надо бы поговорить им в эту последнюю минуту. А слов не найти. Молча шагают они рядом, каждый со своей тяжкой думой.
— Я чувствую, что ты доберешься благополучно, — говорит Мартынь, когда они скрываются за первыми густыми елями на опушке. Зельма глядит на него, словно в оцепенении.
— Обо мне говорить нечего. Вот только мучает дурное предчувствие. Сдается мне, что здесь добром не кончится.
— Чего нам еще ждать? Какого еще конца? Всему уже пришел конец.
Она качает головой.
— Все же я поступаю скверно… Жаль, что оказалась недостаточно сильной и не сумела уговорить тебя поехать со мной. Ты ведь больше ни на что не надеешься, видишь, что всему конец, — какой же смысл оставаться тут и рисковать? Быть может, это и есть геройство, когда ты спокойно стоишь перед сотней нацеленных в тебя винтовок и ждешь… Да, личный пример имеет огромное значение. Но вас ведь никто, никто не видит на поле битвы, и отвага ваша незамеченной сгинет вместе с вами в этой трясине. Хорошо еще, что никто не видит, как вы прячетесь, точно дикие звери, измученные, с отмороженными ногами. Потом, пристрелив при попытке к бегству, вас похоронят где попало и никто даже креста на еловой коре не нацарапает над вашей могилой.
— Не будем сентиментальными в эту последнюю минуту, хотя побежденные имеют право и на сентиментальность. Мы уже не в состоянии убирать трупы с поля боя. Однако еще можем помочь кое-кому из живых. Пока у меня есть паспорта в кармане, я останусь. Последний приберегу для себя.