— Подруга не подруга, а хорошая знакомая. Анна Штейнберг. Знаешь ее? Мы теперь по соседству живем.
— Анна? Значит, от нее ты узнала про Акота. Ну, раз она тебе доверяет, значит, ты не из худших… Пока она тебя еще терпит, держись за нее. Она может вывести тебя на дорогу.
— Женщина женщину лучше понимает.
— Положим, разгадать такого сфинкса не мудрено и мужчине, — усмехается Мартынь. — Уходи-ка ты лучше от Подниеков, если можешь.
— Я и сама вижу, что житья там не будет. Хозяйке никак не угодишь. После отъезда драгун ходит надутая, злая… — Очевидно, вспомнив о чем-то, Альма запинается и краснеет. — И барон к ним повадился.
— Этот чего ищет?
— Не знаю, какие-то у них все дела. Вечно пьяный, еле на ногах держится. Беседуют с хозяином и выпивают. Хозяин с хозяйкой теперь каждую неделю ездят в Ригу, в суд. Я одна должна управляться со всем их большим хозяйством. Не привыкла я. А тут барон иногда заезжает, когда их дома нет…
Она вновь умолкает и пугливо, исподлобья, поглядывает на Мартыня.
Мартынь стоит мрачный, серый, точно камень.
— С бароном мне надо бы еще разок встретиться, прежде чем мы уйдем отсюда. Старые счеты свести…
Он протягивает Альме руку. Та хватает ее, как невесть какой дар, и долго держит в своей.
Мартыню становится жаль это бедное существо. Она ведь совсем еще дитя.
— Будь здорова и голову не вешай. Не бывает несчастий, из которых не было бы выхода. Девятнадцать лет — такой возраст, когда все еще впереди. Даже то, что кажется потерянным. И держись Анны…
Альма бредет домой по болоту.
Странно. Столько горького, злого сказал ей Мартынь Робежниек. Будто хлестал ее заскорузлой ладонью по лицу. Так больно было, а она словно жаждала боли и с какой-то необыкновенной радостью принимала наказанье. Альма сама не раз уже говорила себе то же, что она от него услышала, и, мучаясь угрызениями совести, считала, что ни один порядочный мужчина больше на нее не взглянет. К Акоту она посмела прийти лишь на могилу… Поговорил с ней только что Мартынь Робежниек. Опасный, прославленный, умный Мартынь, которого теперь все проклинают. Стыдил ее, упрекал, но не об этом сейчас хочется думать. Ведь под конец он даже утешал ее. Умный, добрый Мартынь! Ободрял, как Анна Штейнберг. Ей казалось, что Анна говорит только так, чтобы успокоить ее. Чтобы она ничего не сделала над собой. А ей нужно было услышать мнение мужчины. И теперь оно у нее есть — теперь есть!
В свои девятнадцать лет она в сущности ребенок. Последнее время сознание страшной вины висело у нее на шее, как тяжелый жернов. Выслушав сейчас суровые слова, она почувствовала облегчение и может уже оглядеться вокруг: нет ли где-нибудь в жизни и для нее чего-то светлого, вроде вон того голубого просвета в тучах.
Но она не позволяет себе долго тешиться надеждами. Она ведь не ребенок. Как состарили ее последние жуткие полгода. И спокойствие улетучивается столь же быстро, как затянуло голубой просвет на небе.
Что пользы от утешений, если сама чувствуешь себя невыносимо гадкой. Навязчивые воспоминания о недавно пережитом преследуют, как кошмар. Мучительные думы, не давая как следует поднять голову, вновь тянут в омут. Неокрепшая натура не в состоянии сохранить равновесие в этом водовороте тяжких переживаний.
Переступив порог дома Подниека, Альма натыкается на Зетыню.
— Где ты шляешься? — набрасывается на нее хозяйка. — Можно подумать, что твоя Анна живет на краю света, — целыми днями пропадаешь. Ты мне шататься в будни брось. Таскайся по воскресеньям или ночью. У меня гости, а помочь некому.
Сегодня как раз гостей немного. Владелец двух усадеб и ветряной мельницы Скалдер, полукрестьянин, полугорожанин, лысый, с седыми, коротко подстриженными усами; высокий, широкоплечий, с пышной шевелюрой и длинной темной бородой, лесник и арендатор усадьбы Бите да барон Вольф, опьяневший, потный, как всегда.
То ли потому, что после отъезда фон Гаммера с драгунами он остался не у дел, то ли из-за того, что стыд и страх его одолели, барон в последнее время завел дружбу с хозяевами. Чуть ли не каждый день его можно видеть в той или другой усадьбе. А чаще всего он гостит у Подниека. Волостной старшина сначала стеснялся знатного гостя, но постепенно привыкает и даже начинает чувствовать себя польщенным его посещениями. Особенно если на столе появляется бутылка.
Она и на сей раз на столе. Идет оживленный разговор. Бите с Подниеком помалкивают, зато усердствуют барон со Скалдером.
— Ага, — смеется Подниек, — барышня явилась.
— Барышням не мешало бы всыпать, — говорит Скалдер, — чтоб не смели в будни шляться. Пусть раз навсегда запомнят: вечные праздники кончились.