— Откуда ж ты узнал? — строго спрашивает Рудмиесис. — Ты, Янсон, сболтнул? Придержи язык — говорю тебе. В таких делах со мной шутки плохи. Мне безразлично: ты или другой кто.
— Тсс! — Янсон предостерегающе прикладывает палец к губам. — Они могут услышать.
Все трое приближаются к стоянке. Кто-то опять курит. Зажженная папироса время от времени мелькает в темноте. Они поворачиваются и идут обратно.
— Не так уж я плох, — назойливо объясняет Калнберз. — Если не очень быстро, могу пройти без отдыха верст десять. Когда начинает колоть в боку, мне стоит только вздохнуть поглубже да втянуть живот — и все проходит…
— А паспорт на чужое имя у тебя есть?
— Паспорта нет. Зато борода выросла такая, что никто теперь меня не узнает. И потом, я думаю, Мартынь ведь принесет.
— Он пошел за паспортами?
— Кажется, так…
— Ты, наставник, слишком много думаешь, — смеется Рудмиесис. — Из такой слякоти человека никогда не выйдет. Такие, как вы, — всем обуза. — Потом он немного смягчается: — Вот языки, пожалуй, дело хорошее. Да как нам дотащить тебя до Лиепаи? У самого сил не хватит, нести придется. А сдохнешь по дороге, еще скажут, что мы с Янсоном тебя укокошили.
— Деньги-то у тебя имеются? — спрашивает Янсон.
— Восемнадцать рублей и немного мелочи. Было у меня двадцать пять, но Мартыню понадобилось семь на печати и краски.
— Ну конечно, Мартынь у вас сам бог.
— Ваш спаситель.
— Дольше тут вынести нельзя, — захлебываясь, продолжает учитель. — Растает болото, и может случиться, что недели две нельзя будет тронуться с острова, пока вода не спадет. С голоду помрем. Как пить дать помрем. Тут какие-то шайки, говорят, грабят кого попало. Жители напуганы и озлоблены — никуда показаться нельзя. Никто уже ничего не продает. Польют весенние дожди — куда мы денемся? Огонь разжигать нельзя. Горячей пищи которую неделю не видим. Сейчас даже корки хлеба нет. У меня ноги распухли, сапог не снять. По ночам не уснешь. Кошмары одолевают. Боюсь, что с ума сойду. Завоет посильнее ветер, заскрипит ли сук — сразу думаешь, погоня. Нервы совсем развинтились.
Янсон и Рудмиесис издеваются над беспомощностью интеллигента. Над барином, привыкшим сидеть на мягком диване и пить кипяченое молоко. Про себя, однако, они думают, что точно такое же пережил каждый из них.
А учитель разошелся, обрадовался, что может наконец выложить все, что накипело на сердце.
— С вами по крайней мере можно поговорить, как с людьми. А те там — точно волки. Глаза сверкают. Всех подозревают в чем-то. Иногда так и кажется: вот-вот выхватят револьвер. И чем дальше, все хуже. Я говорю: крысы мы, пожирающие друг друга. Я бы давно ушел из этого ада. Только куда? В своей волости мне нельзя показаться. Я там всеми митингами руководил. Пастора мы прогнали, урядника разоружили, барона в Кокнесе отвезли… У меня дядя в России управляющий имением. Но он тут же после рождества написал, что знать не желает таких хулиганов… Если и вы меня с собою не возьмете, останется одно — пулю в лоб…
— Не кричи ты так! — шикает на него Рудмиесис. — Там могут услышать…
Мартынь Робежниек останавливается на опушке и прислушивается. Лес шумит, шелестит, будто кто-то тихонько посвистывает. И скрипит снег даже под осторожными шагами… Он знает, что это обман слуха и галлюцинация. На свои глаза и уши давно уже нельзя полагаться. Измученные нервы всегда начеку. Однако инстинкт лесных братьев всегда безошибочно угадывает, откуда грозит опасность. Чутью, пожалуй, можно довериться, даже вопреки зрению и слуху.
Мартынь ступает по болоту не торопясь. Со стороны можно подумать, что он ошибся и идет не к среднему острову, а к крайнему, который при свете луны кажется высоким бугром и совершенно исчезает из глаз, как только набегает тучка поплотнее. У него свой расчет. Сперва он идет вдоль тянущихся грядкой комьев земли, выброшенных из незаконченной канавы, которая местами уже виднеется из-под осевшего снега. На ходу Мартынь часто оглядывается и, дойдя до того места, где нужно повернуть налево, останавливается и некоторое время наблюдает. Здесь ветер заглушает шум леса. На открытой равнине ничего подозрительного. Ему ясно — этой ночью им никто не угрожает.
Нагнув по привычке голову, подняв воротник пальто, он бредет по мокрой поляне. Немало хожено тут, а следов не найти, снег быстро тает и сглаживает даже самые глубокие рытвины. Черные полыньи с торчащими обломанными стеблями тростника раздались шире, чем были, когда он уходил сегодня на рассвете. При луне все выглядит совсем иначе. И тут необходимо чутье и опыт лесных братьев, чтобы не сбиться с пути без всяких вех и знаков, сообразить, где пройти прямо, а где свернуть в ту или другую сторону.