— Неужели не найдется никого, кто бы бросил камень в этих собак!..
Драгуны, передразнивая, повторяют за ней латышские слова и гогочут…
Ян на мгновение останавливается. Солдат замахивается прикладом. Ян сторонится и, съежившись, спешит прочь.
Мимо, с фонарем в руках, проходит машинист. Лицо черное, как у негра. Поблескивают лишь белки глаз. Но в этих глазах, чуть заметных на закопченном лице, больше человечности, чем на всех чисто вымытых, белых лицах, снующих возле вагона.
— Вот видите, какие времена настали!
Пожав плечами и покачав головой, машинист тяжело вздыхает и, обойдя толпу, идет дальше.
Ян чуть ли не бегом мчится со станции. Унижение, стыд и гнев обжигают щеки, и все тело будто налито свинцом. Его, как мальчишку… как последнего свинопаса! И зачем он полез сюда!
Постепенно все другие чувства затмевает безудержный страх. Наверное, он сам показался им подозрительным? Еще бы, брат Мартыня… И эта речь на кладбище… Тут же, словно ударом молота по голове, пронеслось в мозгу: «Выдал Витола, а Витол может показать, что в позапрошлом году и я был агитатором, подстрекателем…»
«Предатель… Предатель…» Гулкие удары молота все не утихают. Растет страх за свою судьбу. Нелепый, гнетущий, позорный страх.
Затем и это проходит. Изворотливый мозг ищет выхода, спасения — и находит. По крайней мере на миг. В позапрошлом году — да, было. Но теперь на него напали. Насильно принудили закрыть школу… А разве пастор в ту ночь не нашел в школе приюта? Как хорошо, как хорошо, что Ян не отказал тогда! Хоть бы пастор скорее вернулся! Был бы тогда надежный заступник!
И опять новые сомнения… Ведь Мейеру он отказал в приюте… Своему тестю! Как он мог так поступить? Проклятый оболтус… Слепец! А если теперь Мейер донесет…
Нет, нет, он не сделает… Ради Марии. Может быть, и ради себя. Кто поручится, что времена не изменятся. Мейер человек дальновидный… И снова на миг приходит успокоение.
Но всю дорогу до самого дома его будто швыряет по волнам неверия и упований. То черная пучина накрывает его кромешной мглой, то он снова всплывает наверх и видит клочок светлого неба. Но тяжкое, гнетущее чувство остается, словно он тащит на себе непомерный груз.
Сквозь туманную пелену зимней ночи виднеется на дороге что-то черное, движущееся. Постепенно оно принимает форму, оживает, и Ян видит группу всадников. Они громко разговаривают, смеются. Мелькают огоньки папирос. Разлетаются и гаснут на лету искры.
— Дорогу, бродяга! — орет один.
Сторонясь, Ян по пояс проваливается в занесенную снегом канаву. Всадникам сверху он кажется маленьким, тщедушным. Стоит сгорбившись, заслонив глаза ладонью. Мимо ушей со свистом проносятся снежные комья из-под копыт лошадей. Горячей волной обдает его запах конского пота и дыхания.
Вдруг он замечает… Нет, этого не может быть! Впотьмах все кажется иным… Однако ему показалось, что к седлу одного из всадников сбоку что-то привязано и волочится по земле. И еще ему кажется, что рука драгуна поднимается и падает еще и еще раз… Другой, дотянувшись, тоже лупит нагайкой…
Нет, не может быть! Не станут же человека так привязывать и стегать нагайкой… Все это — проклятая темень, взбудораженная фантазия, галлюцинация… Не может, не может этого быть…
Еле выбравшись на дорогу, оторопело глядит он в ту сторону, где с криком и гиканьем исчезают во мраке драгуны.
Нет, нет! Он обознался… Если это и человек, то совсем незнакомый. Разве в такой темноте и сутолоке можно узнать человека? Чепуха. Он не узнал. И ничего не знает.
Ян Робежниек чувствует, как у него дрожат ноги. Во рту жжет огнем, язык липнет к гортани. Он хватает ком снега и впивается в него зубами.
У привокзального скверика драгуны отвязывают от седла старого Робежниека, и он тяжело валится наземь. Лежит ничком на снегу, откинув одну руку и поджав под себя другую.
Драгуны привязывают коней у кленов. Почти у каждого к седлу приторочен узелок с какими-нибудь вещами Робежниека. Один из них накинул на круп лошади шубу управляющего Мейера.
— Чего он там валяется? — кричит старший, подтягивая штаны и поправляя шашку.
— Маленько побегал, прикидывается уставшим, сукин сын, — смеется другой и озорно ударяет своего коня нагайкой.
— Вставай, собака! — не своим голосом орет драгун и пинает ногой откинутую ногу Робежниека. Нога судорожно дергается и замирает. Старик не подымается.
— А ты его — нагайкой… вот так… — говорит другой.
У драгуна нагайка привязана к седлу. Отвязав ее, он надевает петлю на руку.