Проснувшись на рассвете, Цериниете ничего не слышит. Проворно склоняется она над стариком. Умер? Нет, еще дышит. Только умолк и даже стонать перестал. Временами и дыханье совсем незаметно, но потом вдруг грудь начинает вздыматься часто, судорожно, со скрипом.
Цериниете сгребает приготовленное тряпье и связывает в узелок.
Внучка, двенадцатилетняя девчонка, осторожно переступает порог дома и с любопытством разглядывает старика.
— Бабушка! А бабушка! Он уже помер?
Цериниете подходит к кровати, наклоняется, слушает.
— Нет, еще дышит.
Вялые веки слегка приоткрываются. Мутный, стеклянный глаз как бы с насмешкой глядит на стоящих возле кровати. Они, испугавшись, отодвигаются.
А часа через два старый Робежниек уже лежит бездыханный, накрытый простыней. Иссиня-желтые, узловатые руки, словно на параде, вытянуты по швам. На груди белый крестик из лучинок. Подбородок подвязан сложенным платочком, затянутым на макушке: рот плотно сжат. Робежниек лежит строгий, помолодевший. Платок прикрывает рану на голове. Только темный кровоподтек под правым глазом никак не скрыть. Глаз будто провалился в глубокую яму.
Цериниете кружит по комнате и все осматривает. Внучка норовит подойти к покойнику, но старуха отгоняет ее.
— Оставайся у двери и поглядывай, как бы кто не пришел. — Она шарит по сундукам и углам. Лучшее унесли драгуны, но бедняку все пригодится. Три узла уже увязаны, и она собирает четвертый.
— Идут, бабушка! Идут! — кричит девчонка и мигом исчезает.
Цериниете пугается и тоже выбегает из комнаты.
Снова драгуны! Трое. Рысью въезжают во двор.
Спешившись, они оглядывают пожарище и хохочут. Пьяные, покуривают и, кого-то дожидаясь, балагурят.
Вот и барон Вольф галопом скачет. Лицо его раскраснелось от зимнего ветра и быстрой езды. Жилистая шея вытянута, зубы оскалены. Спрыгнув с коня, он пошатывается и, чтобы не упасть, хватается за плечо ближайшего драгуна. Тот поддерживает его за талию, и так они с минуту стоят обнявшись — костромской мужик и видземский барон, как закадычные друзья или единоутробные братья. Рассматривая сухощавое лицо барона, солдат скалит зубы. Барон освобождается из объятий и снисходительно хлопает солдата по плечу.
— Вперед, ребята! — командует он и бежит впереди всех. У порога останавливается. — А цепь для этой собаки захватили?
— Есть, господин барон, — кричит драгун, звякая наручниками. — Уж она будет крепко сидеть у меня…
Барон вытаскивает револьвер. Драгуны щелкают затворами. Лица у них становятся гневными, глаза загораются ненасытной злобой.
Барон медленно открывает дверь и настороженно заглядывает. Чего-то испугавшись, он прячется за косяк. Ничего страшного: просто какой-то узел белеет на стуле.
Широко распахнув двери, звеня шпорами, гремя винтовками и звякая кандалами, драгуны вваливаются в дом. Дверь остается раскрытой настежь. Студеный воздух белыми клубами врывается в комнату. У ищеек разгорелись глаза. Бароненок яростно топает ногами по полу и кричит:
— Бейте его, разбойника! Вяжите! Скрутите, чтоб он у нас бежать не вздумал. Пусть издохнет, собака!
— А… его нету, господин барон.
Барон начинает пристальней вглядываться.
— Хм…
— И вправду нет…
Он дергает дверь кладовой. На полу валяются глиняные горшки и разная рухлядь.
— Удрал, значит. Вот скотина! Не может быть… — Барон таращит глаза и заикается от гнева. — Не может быть… — Он топает ногами и с размаху ударяет рукояткой по дверному косяку. — Эй, собака, выходи! Вылезай, говорят тебе!.. — Лицо его багровеет. Орет он не своим голосом, визгливо, будто его душат. — Обыскать весь дом! Все перевернуть! Найти и притащить сюда! Всех согнать и выпороть, как собак! Шкуру сдеру! В крови, в крови утоплю я вас, мерзавцев…
Внезапно он смолкает, заметив, как один из драгун с винтовкой наперевес на цыпочках крадется к кровати.
— Ишь спрятался. Сейчас я его, черта…
Драгун срывает простыню с головы лежащего. И тут же, будто его огрели, отшатывается назад. Он грохает об пол прикладом винтовки и свободной рукой инстинктивно заслоняет глаза.
— А кажись… издох, мерзавец… — еле выдавливает он из себя.
— Дьявол, — негодует другой, но тут же, спохватившись, крестится: — Спаси, господи, душу раба…
Барон подходит, останавливается чуть поодаль, низко наклоняется и смотрит, долго не сводя глаз. Револьвер в его руке дрожит. А старый Робежниек лежит на своей постели по-хозяйски. Белый платочек, обхватив подбородок, торчит на макушке игривыми ушками. Губы сурово сжаты, крупный нос с небольшой горбинкой — почти такой же, как у барона. Кажется, будто старик с усмешкой встречает нежданных гостей. Лишь правый глаз глубоко провалился в иссиня-черную впадину.