Барон оборачивается и вопросительно смотрит на своих сообщников. Видно, как злоба и в его глазах уступает место страху. Нелепому, малодушному, суеверному. И те, на кого падает его взгляд, опускают глаза.
Все молча идут к выходу. Барон впереди, солдаты за ним следом. Идут торопливо, придерживая винтовки, чтобы не гремели. Стараются ступать на носки, чтобы не стучать и не звенеть шпорами.
…Ян Робежниек в первое мгновение не узнает своего тестя. Исхудавший, с коротко подстриженной бородой, в шубе, крытой домотканым сукном, и крестьянской шапке, он не то сгорбился, не то постарел.
— Ты? — растерянно тянет Ян и обеими руками трясет холодную руку Мейера. — Как хорошо, как хорошо, что ты наконец дома. Мария и мама. Все мы так тебя ждали!
Он оставляет тестя в передней и бежит в комнаты.
— Мама! Мария! Папа вернулся!
Поднимается радостный переполох. Мария, смеясь и плача, бросается отцу на шею. Пожалуй, радость ее чересчур шумлива. Но это понятно после прошлого холодного приема. Мамаша поднялась с дивана и почти до дверей идет навстречу мужу. На ее дряблом, расплывшемся лице тоже нечто вроде улыбки.
Мейер сидит за столом. Перед ним чашка горячего кофе и тарелка с печеньем. Остальные вплотную окружили его. Кто пододвигает сахарницу, кто подает ложечку. Наперебой стараются угодить.
Мейер медленно и неохотно прихлебывает кофе и наблюдает, как они, перебивая друг друга, рассказывают ему о событиях последних дней. По крайней мере делает вид, что слушает. На лице его какая-то кислая мина, а глаза уставились в скатерть.
— Ну рассказывай же, рассказывай, как ты жил это время, — пристает Ян. — Где был и каким образом вернулся?
Мейер делает вид, что не слышит. Им приходится снова повторить все о старом Робежниеке. Тогда Мейер поднимает лицо — хмурое, недовольное. На лбу морщины, глаза холодно, почти презрительно поглядывают на окружающих.
Он пойдет проведать больного. Ян с Марией тоже хотят непременно идти с ним. Мария укладывает в корзинку все самое вкусное, что есть в доме.
Они надевают шубы, натягивают варежки и всячески кутаются, по совету мамаши. Мейер, уже одетый, глядит исподлобья и ждет, когда же кончится это представление.
Он идет впереди. Ян с Марией едва поспевают за ним. У Марии на первом же пригорке пропадает охота идти дальше. Но надо идти. Ян несет корзинку и, по возможности, поддерживает жену.
Пожарище еще дымится. В амбаре дотлевает зерно, распространяя запах гари. Всюду валяются обручи от сгоревших бочек, колесные ободья, железо от повозок. Снег далеко вокруг почернел, засыпанный пеплом и обгорелыми щепками. Жутко темнеют средь белого, заснеженного простора бурые, выжженные пятна.
Мейер стоит посредине двора и мрачно глядит на разоренную усадьбу.
— И это должно устрашить бунтовщиков, — бормочет он про себя. — Ради этого сжигают постройки, принадлежащие имению. Где тут рассудок, где логика?
— Слепая месть… — говорит Ян, пожимая плечами.
— Слепая ненависть и слепая месть, — соглашается Мейер. — Слепое взаимоистребление. Вся жизнь стала незрячей.
Он резко поворачивается и спешит в дом.
Когда Ян с Марией входят, Мейер сидит на стуле у изголовья кровати и, откинув простыню, смотрит: глаза его полны слез. Ян не сразу догадывается, в чем дело. Не сразу понимает, что отец мертв. Мария уже увидала и стала бледней покойника. Нервы сдали… Она всегда боялась мертвецов. Ян отводит ее в сторону и усаживает на стул так, чтобы труп не был виден.
Сам он не очень удивлен и расстроен. Словно чужой, разглядывает Ян восковое, высохшее лицо человека на кровати. Давно уже порвались у них те святые, воспетые поэтами узы кровного родства. Лишь на сердце тоскливо и неприятно, как при виде всякого мертвеца.
— Замучили, — с горечью произносит он. — Что им старик сделал плохого?
Мейер сидит, охваченный тяжкой думой: «Чего они хотят достичь? Этак, пожалуй, превратишь в противников даже тех, что по возрасту и мировоззрению мог бы стать опорой старого порядка!»
— А он уже больше не будет ничьей опорой…
Видя, что Ян намерен сказать еще что-то, Мейер подымается, осторожно накрывает покойника простыней и глубоко вздыхает.
— Спи спокойно, старый друг. Я вернулся слишком поздно. Прости, что я не выполнил свой долг перед тобой. Такова уж теперь жизнь. Все мы эгоисты и слепцы. И судьба тоже безглазая…