— Простите, но я не полицейский и не солдат.
— В том-то и беда, что вы все надеетесь на полицию и армию. Вы тут в имениях занимаете высокие должности, получаете солидные оклады и равнодушно взираете на то, как вокруг вас смутьяны сеют заразу. Вы тоже виновны. Может быть, больше всех. Вас надо судить наравне с теми, кто сидит у меня в подвалах замка.
— Кто ж вам мешает так поступить? Власть и сила в ваших руках. Хватайте на дорогах, в вагонах — повсюду, где попадутся. Сжигайте усадьбы, расстреливайте и вешайте беспомощных стариков. И детей! Зачем щадить детей? Как знать, не вырастут ли со временем из них революционеры?
— Попрошу не забываться! И зарубите себе на носу: не только революционеры, но и каждый, кто сочувствует им, не уйдет от наказания. Что вы тут болтаете? Да! Да! Всех надо вешать. До последнего! Неплохо бы весь этот дикий народец истребить. Все тут друг друга стоят. Надобно так их проучить, чтоб никому больше не приходило в голову бунтовать. Пусть узнают, что такое государственная власть. Понадобится, так сошлем в Сибирь половину этих разбойников и бунтарей. А то и три четверти.
Позабыв всю важность, офицер приподымается с кресла и синими ногтями узловатых пальцев скребет зеленое сукно на столе, будто хочет выцарапать оттуда притаившихся мятежников. Ноздри его нервно подергиваются, пенсне слетает. Порывистые движения и весь его вид выражают не только усердие полицейского карателя, но и личную обиду, жажду мести за пережитое оскорбление.
Бешенство как бы стирает ту гордую неприступность и неумолимую непреклонность, что вначале проглядывала в каждом его жесте и слове. Что-то мелкое, но зато по-человечески более доступное и ясное возникает в его облике.
— Уничтожить целый народ — не такая уж легкая задача. Вам придется взять за образец известный исторический пример — устроить варфоломеевскую ночь.
— Мы используем любые средства.
— Вам, вероятно, известны из истории последствия подобных действий. Чаще всего они достигают обратных результатов.
К фон Гаммеру уже вернулось самообладание. Сдержанно, с достоинством садится он на свое место.
— Я пригласил вас, господин Мейер, не для того, чтобы выслушивать уроки истории. Я слишком дорожу своим временем, чтобы предаваться подобным беседам… Вы должны указать бунтовщиков, поджигателей, грабителей, действовавших в октябре и ранее. Назовите тех, кого подозреваете. В особенности агитаторов и смутьянов. Они опасней всего.
Пауза между официальным вопросом и ответом затягивается. Ротмистр поднимает голову, но смотрит куда-то в угол — поверх Мейера.
— Извините, в этом я не смогу вам быть полезным, господин ротмистр. — Мейер тоже не смотрит на офицера.
Пенсне на горбатом носу дергается.
— Вернее, не желаете оказать нам услугу, если я вас верно понял, господин Мейер.
— Мои желания и возможности всегда совпадают. Можете мне поверить, господин фон Гаммер.
— Я прибыл сюда не для того, чтобы, выслушав, верить или не верить. Подавайте мне факты, и я их проверю. Вы все время оставались здесь, наблюдали мятеж от начала до конца. Вы, несомненно, знаете окрестных жителей, как и они вас. Нам известно и ваше деятельное участие в жизни местных крестьян — в их гулянках на лоне природы, балаганных представлениях и всяких там сборищах. Хорошо, если бы вы рассказали по порядку, с самого начала, как возник тут крестьянский бунт и как все шло дальше. Может быть, так мы доберемся до самых корней этой революции поджигателей и убийц, чтобы навеки покончить с ними. Мы намерены заняться не только поимкой и наказанием виновных, но и принять решительные меры к тому, чтобы подобные вещи никогда не повторялись. Мы научим этот дикий народ понимать и уважать порядок и законность. Поэтому я хочу верить, что вы окажете нам поддержку. Говорите, пожалуйста, я жду.
Ротмистр сжимает в пальцах остро отточенный карандаш.
— Прежде всего я попросил бы разрешения присесть. Я устал и немного нездоров.
— Садитесь.
Мейер садится. Молчание вновь длится дольше, чем принято в официальных разговорах. Ротмистр нетерпеливо постукивает костяным наконечником карандаша по блестящей крышке блокнота.