Ротмистр как будто смягчается и, чуть склонив голову набок, произносит доверительно:
— Посоветуйте, как нам поймать Мартыня Робежниека? Мы абсолютно точно знаем, что он прислан сюда Федеративным комитетом, чтобы создать преступные банды для нападения на войсковые части. Крушение и обстрел поезда, несомненно, его рук дело. Удрать он никуда не мог и скрывается где-то здесь. Есть люди, которые его прячут. Все попытки поймать его до сих пор остаются безуспешными.
— Позволю себе усомниться, господин ротмистр, в том, что вы употребили достаточно усилий на поимку Мартыня Робежниека. Часто старания наши направлены туда, где ничего революционного и в помине не было.
— Вы что имеете в виду?
— Хочу только напомнить вам, что старый Робежниек, отец Мартыня, убит самым бесчеловечным образом…
— Попрошу вас не забываться, когда речь идет о войсках его величества, выполняющих свой долг.
— Разрешите мне усомниться и в том, что в понятие долга входит убийство одного из самых кротких и богобоязненных стариков на свете. Каким еще долгом объясните вы то, что при этом сожгли усадьбу, принадлежащую даже не ему, а имению?
— За то, что делалось до сегодняшнего дня, я лично не отвечаю. Однако вполне понимаю. Мы должны действовать быстро и беспощадно. Могут пострадать и менее виновные — ведь совсем невинных, тут нет. В отдельных случаях расправа на месте ничего не дает, а вообще это безусловно целесообразно. Повиновение надо вдалбливать в головы. Выжигать каленым железом, чтобы вовеки этим дикарям не приходило в голову поднимать руку на тех, кто хотел сделать их людьми. На тех, кто всегда берег и охранял крохотный огонек культуры среди моря тьмы, низости, подлости и неблагодарности.
— Вы ведь уйдете отсюда, господин ротмистр. Подумайте о тех, кто останется; вы как будто ради них применяете все эти… строгости. Сожженные усадьбы с обвалившимися трубами годами будут напоминать нашим крестьянам о пережитых бедствиях. Так вы не искорените стародавнюю вражду, а, наоборот, загоните ее вглубь. Поверьте мне, старому, много пережившему человеку. Я знаю наших людей и здешние условия.
Подняв руку, фон Гаммер прерывает его:
— Можете идти, господин Мейер. Ничего дельного вы не сообщили, а поучения ваши мне ни к чему. Но мы еще увидимся. Надеюсь, тогда вы будете разговорчивей…
На дворе пасмурно, темно и ветрено.
Мейер шагает по занесенной снегом дороге и невольно ежится. Холодно и от студеного ветра и от того, что он сейчас услышал.
Мерещится ему, что земля покрыта черным саваном и никогда уже не оживет, не увидит в ясном небе мерцания звезд. Не вспыхнет на востоке алая утренняя заря, и не вспорхнут ввысь белые дымки тихих усадеб.
Зачем понадобилось опустошать эту скромную землю зеленую, где жили в довольстве и барин и батрак. Если кому-нибудь приходилось потруднее, он подтягивал пояс, но кое-как перебивался. А все-таки жил лучше, куда лучше, чем теперь.
Из мрака выплывает какой-то бесформенный силуэт; он медленно приближается. Мейер останавливается и ждет. Ничуть не страшно. Мелкому страху больше нет места на объятой ужасом земле. Те, кого следовало бы ему бояться, сами, как затравленные звери, прячутся в лесах, в одиноких сарайчиках по лугам.
Мартынь Робежниек. Он, по пояс в снегу, выбирается на дорогу. Руки засунуты в карманы. Голова втянута в плечи. В темноте он кажется сутулым, сгорбленным.
— Не напугал вас? — спрашивает он. Голос от стужи заметно охрип. — Я знаю, что вы идете из имения.
Мейер улыбнулся бы, не будь ему так тяжело.
— Вы все еще в старой роли. Когда же вы, мечтатели, очнетесь? Ворон на заборах да воробьев под крышей — тех вы еще можете напугать.
Мартынь топчется, отогревая озябшие ноги.
— Вы идете из имения — от вновь присланного… Что же там слышно?
— Хорошего? Для вас, к сожалению, ничего. Пощады не ждите. Готовьтесь к самому худшему. Или вы действительно хотите узнать: что нового? Увы, нового ничего. Все это вы уже давно знаете.
— Вам пришлось помогать в составлении списков?
— От меня требовали. Но я отказался от подобной чести.
— Хотите уверить меня, будто внезапно стали на сторону революционеров и даже защищаете их?
— К чему мне вас уверять? Просто я избегаю ненужного риска. Шпиком и предателем я никогда не был, хотя вы так обо мне думали. Не буду я никого предавать. Во-первых, потому, что каждый предатель прежде всего портит жизнь себе и своим близким. Во-вторых, потому, что, даже скрываясь от преследований, вы способны отомстить предателю. И, наконец, потому, что мне опротивели убийства, пожары, насилия с одной и с другой стороны. Я начинаю задыхаться от запаха крови и дыма.