Сермулис и Гоба молчат. Забившись в угол возле денежного ящика, они стоят, прислонившись к стене, и понуро глядят себе под ноги.
Один писарь Вильде спокоен и самоуверен. Правда, с его румяного, гладкого лица еще не совсем сошли следы тех унижений и насмешек, которые пришлось ему пережить, когда его прогнали с должности. Лысина на макушке стала с тех пор еще пунцовей, а длинные выцветшие, брови будто еще ниже опустились на глаза. Но по-прежнему золотая цепочка от часов тянется от одного кармашка жилета к другому. А когда он вынимает белоснежный носовой платок, утирает им лоб и покрытую испариной лысину, тонкий аромат наполняет комнату.
Вильде рассматривает светлое пятно на стене, где прежде висел портрет царя. Недобрый огонек сверкает в его глазах. Сцепив руки за спиной, он одним плечом прислоняется к стене.
Присесть никто не решается. Это было бы дерзостью… Вот уже первый час, а господ все нет.
Толпа дышит тяжко, как измученное дальней дорогой, вконец загнанное стадо. Самый изнурительный труд так и не истомил бы их, как это напряженное ожидание неизвестности. Дети охрипли от крика. Больные вповалку валяются вдоль стены.
Вдруг толпа во дворе приходит в движение. Коренастый юноша с серо-зеленым вязаным шарфом на шее, в низко надвинутой на глаза шапке расталкивает стоящих плотной стеной и быстро поднимается на крыльцо. Из открытых дверей, из коридора и комнат все тянутся к нему.
Он глубоко переводит дыхание. И над толпой, будто два ястреба, проносится беспокойный взгляд его синих глаз. Неожиданно рука юноши выскальзывает из кармана пальто и поднимается кверху. Черный, тяжелый револьвер тускло поблескивает в ней.
Стоящие поблизости женщины, широко раскрыв глаза, невольно шарахаются в сторону и как бы ищут защиты у мужчин. Но и те пятятся.
Незнакомец начинает говорить, и сразу неестественно яркий румянец заливает его гладкое, удивительно белое лицо.
— К вам тут приедут кровавые псы из имения… — говорит он, и чудится, будто слова его искрами вспыхивают над толпой. — У вас будут выпытывать — кто здесь революционеры, поджигатели имений. Остерегайтесь выдавать! Если кто-нибудь видел и что-то знает, пусть держит язык за зубами! Ни один предатель не избежит кары. — Он угрожающе размахивает револьвером. — Да будет проклят навеки тот, кто предаст своего брата. Мы побеждены, но не уничтожены. Мы — словно трава на лугу. Ее скашивают, а весной она вырастает снова. От имени боевой организации объявляю: смерть каждому, кто предаст борцов за свободу народа. Вдолбите это в голову себе и своим детям. Пусть никто не думает, что ему удастся спрятаться или о нем забудут. Пуля все равно настигнет его — и через пять и через десять лет. Борьба за свободу не прекратится, и не иссякнет месть. Уж лучше пусть среди вас не найдется ни иуд, ни каинов. Запомните это!
Двери канцелярии с шумом распахиваются. На пороге с перекошенным лицом стоит Вильде и вглядывается в толпу. За ним видны Подниек с Зетыней.
— Что тут происходит? Кто это говорит?
Но незнакомец исчез так же внезапно, как и появился.
Никто не спешит ответить писарю. Все притихли, будто оглушены громом.
Зетыня шныряет в толпе, выпытывает, но никто ее не слушает. Вслед ей несутся язвительные смешки и едкие словечки. Толстое рябое лицо Зетыни наливается кровью и становится еще круглее.
Подниек тащит Зетыню обратно в канцелярию. Она яростно шипит, белки глаз злобно поблескивают на темно-багровом лице.
Лишь во втором часу дня наконец прибегает посыльный.
— Едут… едут! — словно о пожаре, кричит он, просунув голову в дверь, и тут же на пороге замирает.
Грузно, степенно выходит на крыльцо писарь Вильде.
— Когда они будут входить — снять шапки. И не соваться вперед, пока не позовут. Спросят — отвечать ясно и толково. Не врать, не утаивать. Выкладывать начисто, кто что знает, видел или слышал. Иначе нагайками шкуру спустят. Поняли?
Первыми подкатывают помещичьи сани. Из них выходят ротмистр фон Гаммер и какой-то офицер помоложе. С видимым любопытством и довольно приветливо молодой разглядывает толпу. А фон Гаммер, насупив брови, глядит себе под ноги в снег и делает вид, что не замечает ни обнаженных голов, ни бледных лиц вокруг. Не обращает он внимания и на писаря Вильде, который, кланяясь, суетится у саней и забегает вперед, чтоб проводить господ в канцелярию.
Толпа раздается, образуя широкий проход. Люди лепятся к стенам, как листья, но не сводят глаз с приехавших. Те, кто послабее, уже едва держатся на ногах.
Подъезжают розвальни. Из них выползает чудаковатый пожилой субъект с бритым лицом и торчащими из-под шапки седовато-рыжими космами, в глубоких калошах, с портфелем. Это писарь — он же переводчик отряда. Следуя за начальством, он с подчеркнутым презрением оглядывает оборванную, пахнущую овчиной толпу. До двери не больше десяти шагов, но он спешит поднять облезлый каракулевый воротник. Всю дорогу уши не мерзли, а теперь, как назло, почему-то мерзнут…