— Не пересаливайте, Карл Альфредович. Они, видно, просто перепуганы. Вы скорее добром их возьмете, чем строгостью.
— Ах, что вы, Павел Сергеевич! Не любезничать же мне с ними. В бараний рог согну, шкуру спущу…
Он выбегает из-за стола и тычет пальцем почти в лицо низенькому, сухонькому старичку с красными веками, в мокрых, стоптанных постолах.
— Чего молчишь, старая образина? Почему ничего не отвечаешь? Понимаешь ты меня? Понимаешь?
Часто моргая, старичок пятится от него.
— Nesaprotu, kungs.[19]
— Несапроту! — передразнивает его фон Гаммер. — Теперь язык у тебя не поворачивается, старая дубина. Потому что заговорили драгунская нагайка и пуля. А раньше небось разливался не хуже заправского городского оратора. Я заставлю тебя говорить! Да что там говорить — ты у меня запоешь и еще затанцуешь, старый дьявол… — Он пристукивает каблуками, и шпоры позванивают. — Взять его! В подвал!
Драгун выталкивает старика за дверь. Тот взмахивает руками, будто протестуя. Но беззубый рот не повинуется, и старик не может выдавить ни звука. Кругом слышатся приглушенные вздохи и сдерживаемые рыдания.
Ротмистр поворачивается к какому-то подростку. Тот стоит, весь дрожа, бледный, как выбеленный холст. Но в ясных голубых глазах горит такая неистребимая ненависть, что кажется, он не выдержит и вопьется в ротмистра ногтями и зубами.
— Ты чего это, поросенок вонючий! Чего уставился? А? Руки!.. Руки вон из карманов! — Он топает ногой. Осипов, дай ему!
Драгун уже тут. Извиваясь, как змея, нагайка со свистом рассекает воздух и три раза опускается на плечи мальчика в легкой одежонке. Лицо его становится еще белее. Подбородок конвульсивно дергается, глаза закатываются почти под лоб и все-таки неотрывно глядят на ротмистра.
Какая-то женщина, дико вскрикнув, тут же смолкает. Сама ли она притихла или кто-то зажал ей рот?
— Не орать! — Ротмистр грозит кулаком в ее сторону. — Заткни глотку! А то велю выпороть так, что три недели сесть не сможешь. — Он опять обращается к подростку: — Как ты, паршивец, посмел дотронуться до портрета государя императора? Кто тебя научил стрелять в солдат?
— В солдат я не стрелял и до портрета государя императора не дотрагивался. Ничего я не знаю.
Несмотря на волнение и озноб, паренек отвечает на редкость ясно и звонко. Именно эта ясность и отчетливость больше всего задевают ротмистра, словно строгость его теряет из-за этого известную долю внушительности. Ему хочется прикрикнуть, но он сдерживается.
— А! Ничего не знаешь! Посмотрим…
Он еле заметно кивает головой. Драгун хватает подростка за плечо. Тот яростно вырывается, но солдат тычками в спину подталкивает его к двери. Даже драгуну как будто совестно становится пинать тщедушного маленького бунтаря с таким громким и смелым голосом.
Ротмистр с минуту стоит растерянный, не зная, что ему предпринять дальше. Взглянув на толпу, он тут же отворачивает лицо, чтобы не видеть эти искаженные страхом и полные недоумения лица.
— Приведите того — как его…
— Гайлена… — подсказывает плешивый переводчик. Кончиком ручки он почесывает ухо.
Драгун поспешно выходит и через минуту возвращается. За ним два конвоира с винтовками вводят Гайлена.
Фон Гаммер садится.
— А ты укажи мне всех своих соратников… в борьбе за освобождение народа… — Подмигнув молодому офицеру, ротмистр ухмыляется. — Всех, кто принимал участие в выступлениях против законной власти, беспорядках и грабежах. Кто, например, назначил тебя председателем — как его там — распорядительного комитета?
— Меня не назначали. Я был избран на собрании всей волости.
— Ага — собрание. Тем лучше. Кто же именно выбрал тебя?
— Волостной сход — единогласно. Понятно, волостной старшина и жена его были против.
— А, единогласно. Отлично. А ты разве не знал, что никто, кроме законных властей, не имеет права устраивать выборы или назначать? Разве ты не понимал, что такое самоуправство будет строго караться законом.
— Так называемой законной власти в волости не было. Не было больше ни урядника, ни пристава, ни других полицейских. Волостной старшина неделями не показывался в волостном правлении. Кроме того, он и раньше из-за пьянства и лени потерял всякое доверие у людей. Волостного писаря прогнали за взятки, за барское отношение к безземельным крестьянам и неимущим жителям волости. Не стало никакой власти, которая бы заботилась о порядке. Волости угрожала полная анархия, и поэтому я счел возможным принять должность, от которой все равно не мог отказаться, Я сделал все, чтобы устранить анархию и беспорядки.