Кулаки фон Гаммера опускаются. Он начинает ловить подпрыгивающее пенсне. Но тут опять беда. Шнурок как-то развязался, и пенсне падает на пол. Одно стеклышко, выскочив из золотой оправы, кружась, катится по мокрому полу.
Подниек и Зетыня, оба помощника волостного старшины и господин Вильде — все как ошалелые бросаются ловить стеклышко…
…Неделями тянется пасмурная, ветреная погода. Низкие свинцовые тучи порой начинают ронять мелкие снежинки. Но тут ветер крепчает, злится, подхватывает сразу то, что еще не успело выпасть из нависших лохмотьев туч, и гонит над лесами и усадьбами куда-то на край неба. Иссиня-черный, набухший горизонт со всех сторон опоясывает землю, словно крепостной вал. Однообразной чередой проходит день за днем. Без солнца, блекло-серые, мрачные дни. По вечерам кажется, что сумерки наваливаются сразу со всех четырех сторон. Тучи сгущаются и нависают над самой землей. Дома с запорошенными соломенными крышами жмутся к пригоркам или ежатся среди оголенных кленов и ясеней. Блеснет на миг красный огонек в окне и погаснет. Ветер со свистом проносится по голым ветвям кленов и ясеней, скрипя раскачивает колодезные журавли. Собаки попрятались в пунях или забрались под копны сена. Нигде не слышно лая.
По ночам земля кажется вымершей. Ни звука, ни души, ни единой звезды на небе. Если случайно и проглянет какая-нибудь сквозь прореху в холодном небосводе — она тут же поспешно прячется, меркнет, как ясный глаз, которому нестерпимо стало глядеть на мертвенную мерзлость земли.
Но иной раз нарушается покой этих студеных, мертвых ночей.
Стоит усадебка, прильнув к пригорку. Укутанные инеем соломенные крыши только изредка можно отличить от снежного покрова земли. Покачиваясь, шумят над ними голые сучья деревьев.
И вдруг из-за глинистого пригорка по узкому проселку приближаются какие-то странные гусеницы — одна, две… целая вереница. Из-за кустов выползают еще три-четыре таких же. И со стороны леса тоже. Звон, лязг, фырканье и приглушенные отрывистые выкрики слышатся в ночной тишине. Людские голоса и конский топот заглушают шелест деревьев и жалобный скрип колодезного журавля.
Сильные, резкие удары сотрясают запертую дверь дома. Раздается зычный оклик. В окошке мелькает свет, и внутри появляется нервно суетящаяся фигура человека в нижнем белье. За ней другая, третья… Раздетые женщины, оторопев, набрасывают на себя первую попавшуюся одежду, мужчины под кроватью ищут сапоги. Дети плачут…
Через минуту в комнату вваливаются вооруженные люди. Угрозы, грубая брань, похабные шутки. Перепуганные мужчины что-то бормочут, женщины плачут и о чем-то умоляют, дети визжат, не поддаваясь никаким уговорам. С грохотом опрокидываются стулья, с треском отваливаются дверцы шкафов. Пришедшие перебирают и разматывают белые и серые куски домотканого холста и сукна, нескромно рассматривают на свет женское белье. Книги с полки падают на пол, и вырванные листы разлетаются по комнате.
Взломаны двери, сорваны засовы с клети, хлева и гумна. Вооруженные люди носятся по двору, заглядывают во все углы. Штыки с хрустом вонзаются в соломенные крыши и щели в стенах. Гремят приклады и шашки, звякают шпоры и пряжки ремней. Мычит скот, напуганный внезапным светом фонарей среди ночи. Залаявшая вблизи собака с визгом кидается прочь. И еще долго с опушки леса доносится ее вой.
На дворе полуодетый мужичок запрягает коня. Вооруженные люди все время выскакивают из комнат, из амбаров и бросают что-то на розвальни. Из дому доносится плач женщин и детей.
От грозных окриков плач на мгновение стихает, но затем раздается еще громче.
Полчаса спустя гусеницы уползают обратно вниз по дороге. В середине — розвальни с низкорослой лохматой лошаденкой. На передке понуро сидит возница в полушубке и постолах. За ним на соломе двое со связанными руками и поникшими головами. С обеих сторон на них грозно уставились дула винтовок с надетыми штыками.
Все двери остались распахнутыми. Хрипло мычат коровы. Собака, вернувшись, с лаем обегает усадьбу, боясь приблизиться к дому. Она принюхивается к следам на дороге. Потом останавливается и, глядя в сторону большака, снова начинает выть.
На столе тускло горит лампочка. На кроватях и на лавках сгорбленные женские фигуры. Какой-то светлый комок шевелится у стены прямо на полу.
Посередине двора едва мерцает брошенный в сугроб закоптевший фонарь. Узкая, бледная полоска света тянется от него до темной пасти раскрытых дверей дома. Освещенная слабым светом фонаря, на пороге появляется полуодетая женщина. Окинув взглядом пустой двор, она хватается руками за голову и бросается во тьму — как пловец в омут. Слышны нечеловеческие, душераздирающие крики. Женщина, извиваясь, катается на снегу и воет — протяжно, надсадно, — совсем как собака там, у дороги…