Занимается серо-зеленый ветреный день. Дороги пусты, словно вымершие. Изредка проедет какой-нибудь подводчик, возвращаясь домой. Лохматая лошадка еле плетется по завьюженной дороге. Возница, сгорбившись, дремлет, зажав меж колен запрятанные в рукавицы руки.
Грубый окрик заставляет его очнуться. Подхватив вожжи, он сворачивает лошадь прямо в канаву. Одной рукой он придерживает накренившиеся сани, а другой сдирает шапку с головы и моргает вытаращенными от страха глазами.
Отряд драгун, гогоча и размахивая нагайками, проезжает мимо. На трех дровнях связанные арестанты — несколько мужчин и две женщины. Они лежат, как поленья, наваленные друг на друга. Один бледен как полотно. У другого кровавый шрам на лбу, у третьего синяки под глазами. Четвертый, скорчившись, онемевшими губами сплевывает кровь на солому и тут же падает в нее лицом…
С шумом и гиканьем скачут драгуны к имению. Мужичок, кое-как выбравшись из канавы, озираясь, гонит лошаденку вовсю. И руки как будто не зябнут, и ветер не лезет за воротник.
Около полудня из лесу на дорогу выезжает небольшая группа. Впереди двое связанных парней с посиневшими, отмороженными руками, заиндевелыми бровями и ледяными сосульками на усах. Утереться они не могут. Сзади, в нескольких шагах от них, по избитому копытами снегу на дороге бредет девушка в ситцевом платке и до колен мокрой от снега юбке. Драгунам уже надоело издеваться над ними. Поеживаясь в своих полушубках, перебрасываясь короткими фразами, угрюмые и усталые, сидят они на конях. Люди, которых они, как скотину, гонят на убой, вызывают у них отвращение.
Арестованных везут на розвальнях или ведут связанными. Вот тащат кого-то, привязанного к седлу, замерзшего, избитого, потерявшего человеческий облик. Все зависит от конвоиров. В трезвом состоянии они при всей своей злобе не совсем забывают, что ведут человека. Когда первая вспышка гнева проходит и рука устает от нагайки, они дают им плестись спокойно. Но пьяные они не унимаются всю дорогу. Без устали сквернословят и хлещут нагайками. Хорошо тому, у кого еще не пропал голос и сердце позволяет хоть потихоньку вскрикивать. Стоны будто ласкают слух блюстителей порядка, и их нагайки опускаются реже, мягче. Того, кто тверд как кремень и шагает со стиснутыми зубами, стегают всю дорогу. Чем упорнее молчит арестованный, тем пуще распаляется гнев конвоиров. Нагайки неумолимо свистят в воздухе. Когда у одного устает рука, он придерживает коня и уступает место другому. Чередуются аккуратно, чтобы каждый мог принять участие в этом развлечении, которое они считают самой важной и необходимой служебной обязанностью. Там, где прошел отряд, позади остаются на взрыхленном снегу темные пятна крови. Крупные, расплывшиеся капли, а то и лужица — от выбитых зубов или от сильного удара по незащищенному телу.
Собаки, принюхиваясь, бегают по дорогам, но как бы стыдятся лизать человеческую кровь. Сядут на пригорке и, подняв обындевевшие морды к хмурому небу, воют протяжно, жутко.
По вечерам, когда плотно сгущается тьма, где-нибудь за лесом вспыхивает зарево. Оно взвивается, разгораясь все ярче. Сквозь просеку видны белые языки пламени и брызжущие во все стороны искры. Небо над головой, весь снежный простор с кучками голых кленов и ясеней и запорошенными соломенными крышами — все утопает в жутком, кроваво-красном, полыхающем зареве.
То тут, то там можно заметить человека, который прислонился к изгороди или косяку дома. Он стоит неподвижно, как пень, устремив кверху безумно расширенные глаза. Вороны, поднявшись над рощей, оторопело, без единого крика, кружатся в воздухе. Только тяжелые, свистящие взмахи их крыльев слышатся в этой могильно-тихой, багровой ночи.
10
На берегу Даугавы высятся пустые, обгоревшие стены замка Зигварта-Кобылинского.
В обоих этажах ни одного целого окна. Хлопает на ветру распахнутая створка обгорелой рамы. Как затекший, померкший глаз, торчит в верхнем углу закопченное стекло. От всех окон по белой стене черными полосами тянется копоть. В тех комнатах, где было больше мебели и всяких вещей, огонь бушевал сильнее и из окон валили густые клубы дыма. Черепичная крыша потрескалась. Башенки на углах торчат, как черные вороньи клювы.
На мощеной площадке перед замком, на сбегающих к Даугаве заросших дорожках парка — повсюду валяются обломки мебели, разбитая посуда и тряпье. Гипсовые и мраморные статуи опрокинуты и разбиты. Железные скамейки сада с зелеными спинками заброшены в кусты или в зацементированный бассейн, где посередине стоит покрытая слоем зеленой плесени, обмотанная соломой бронзовая фигура нимфы… Все разрушено, разорено. На краю площадки, уткнувшись головой в кусты, лежит ничком мраморный амур с пухлыми ляжками. Он будто оплакивает то, что кто-то посмел посягнуть на столь изумительные культурные ценности.