Барон никак не угомонится. Его тянет к пожарищу. Приблизившись к огню, упершись руками в бока и задрав голову, он не сводит глаз с голых труб, которые становятся как будто все длиннее и длиннее. Лицо у него темно-коричневое, как у индейца. Желтый нос похож на куриный клюв. На темно-коричневом лице с прищуренными глазами, во всей его сухопарой фигуре на тонких ножках с согнутыми коленями такое сладчайшее блаженство, что кажется, он не выдержит — бросится в огонь, как моль, летящая осенью в открытое окно на лампу или свечу.
Трое, взрослых с двумя притихшими, перепуганными детьми возятся подле клети. Пыля, падают на снег мешки с мукой. Рядом валяются попарно связанные куски копченого мяса, совки и другая деревянная утварь, какие-то части ткацкого станка, горшки с топленым салом, порожние мешки, корзины с шерстью, небеленый холст, связки трепленого льна. Лишь немногое успевают они вынести — огонь уже подбирается к крыше амбара. Ветер гонит его через выброшенный скарб прямо к хлеву — шагах в двадцати. От жары соломенная крыша и здесь уже стаяла и высохла. Пахнет нагретым сеном и клевером. Снаружи повсюду раскидана солома и сенная труха. Достаточно одной горящей щепки, одной искры, чтобы вся постройка занялась.
Коровы в хлеву давно уже мычат. Лошади в страхе ржут и бьют копытами землю, истошно визжат свиньи, а овцы блеют дрожащими голосами. Из хлева несется такой адский вой, что привязанные на дворе драгунские лошади беспокойно дергаются. Те трое бросают теперь клеть и бегут спасать скотину.
Через несколько минут двор между двумя огромными пожарищами полон скота. Перепуганные пламенем, клубами черного дыма и всей этой трескотней, лошади, с взъерошенными гривами, распущенными хвостами и косящими от испуга глазами, вздымаются на дыбы, фыркают и пускаются вскачь по полю, высоко подбрасывая копытами снег. Остальная скотина, как одурелая, мечется между горящими постройками, не находя выхода.
Грузные стельные коровы жмутся одна подле другой и пятятся назад к хлеву. Телята мычат и, дрожа, льнут к коровам, свиньи с визгом зарываются в солому. Овцы тесной кучкой носятся то в одну, то в другую сторону.
Крыша хлева уже пылает. Почти одновременно с нею загораются два маленьких хлевушка и каретный сарай. Пламя от клети нависает над всеми остальными постройками. Ничего уже не разобрать в этом море пламени.
Трое людей в отчаянии суетятся вокруг скотины, пытаясь отогнать ее от огня. Но сами они перепуганы и растеряны не меньше тех, кого спасают. Один гонит в одну сторону, а другой, глядишь, ему навстречу. До смерти усталые, потные, распаренные и закопченные, мечутся они по двору без толку.
Горящий гонт и куски соломы летают по воздуху. На овцах тлеет шерсть. Повсюду нестерпимый запах гари. Наконец-то и драгуны решают помочь. Резкими ударами нагаек им удается отогнать скот от хлева. Мелкий скот по привычке бежит за крупным. Только курчавый белый ягненок, отбившись от стада, несется обратно в хлев. И тогда крупная, сытая матка бросает стадо и скачет за ним. Ворох горящей соломы падает с крыши и загораживает проход. Вдруг вспыхивает вся стена. Люди, прикрывая ладонями глаза, инстинктивно отскакивают. Скот с ревом и мычанием бродит по саду, перепрыгивает через изгороди и проваливается в сугробы. Мимо пылающего хлева из стороны в сторону мечется, блея, второй курчавый ягненок — так близко к огню, что шерсть его дымится и на глазах становится коричневой.
— Вот глупая скотина… — говорит офицер, сплевывая.
— Нагайкой бы его!
Гайлен смотрит, не сводя глаз. Порой яркий свет слепит, и он ничего не видит. Кажется, целый час прошел во сне или забытьи. Но когда зрение возвращается к нему — пламя лижет все тот же венец, а ягненок, так же блея и дымясь, шныряет из стороны в сторону мимо хлева.
Огонь охватывает весь низ — три желтых венца, которые подвели прошлой осенью невесть зачем. Гайлен вспоминает: когда он просверливал в углу отверстие в бревне, у него застрял и сломался бурав. А на том конце, отесывая сучковатое бревно, он рассек носок сапога… Куда бы он ни глянул — на дом, на клеть или сарай, на маленькие хлевушки или в сад, — отовсюду набегают воспоминания о сделанном, виденном, пережитом. За долгие годы он со всем тут сжился и сросся. И чудится ему, будто горит не вокруг него, а в его мозгу. И все это бред, от которого ничего не останется, стоит только очнуться.
Гайлен не замечает, что он привалился к забору и теперь съезжает все ниже. Его трясет. Часовой, наклонившись, заглядывает ему в лицо.
— Что, хозяин? Поди, жалко?..
Хмель, очевидно, сошел, и в глазах солдата нет злобы, а в голосе даже проскальзывает нотка сочувствия.