Гайлен и этого не замечает. Неожиданное обращение лишь возвращает его к действительности. Он берет себя в руки и выпрямляется. Не доставит он им этой радости — видеть его беспомощным, разбитым.
На сердце неиссякаемая боль. В ушах еще слышится вой прожорливого пламени и рев скота. А он стоит, упрямо сжав губы, с жуткой усмешкой на лице.
Офицер, покачивая бедрами, проходит мимо и одним глазом косится на него.
— Ну, хозяин… — не останавливаясь, заговаривает он, точь-в-точь как тот солдат. — Как вам нравится эта картинка?
Гайлен любезно кивает головой:
— Хорошо ли погрелись, ваше высокородие?
Офицер, замедляя шаг, оборачивается, чтобы прикрикнуть на него. По глубоким морщинам на лбу и синеватым кругам под глазами можно прочесть сквозь вымученную улыбку на лице Гайлена все, что он пережил за эти часы. Это уже не тот человек, которого везли сюда. На десять лет состарился, виски поседели.
Офицеру становится не по себе.
— Видите, чего вы добились своим безумием. Вы думаете, нам приятно жечь и разрушать. Но если вас иначе не образумишь.
— А вы не стесняйтесь, жгите, — улыбается Гайлен, и улыбка эта способна пронять даже камень. — Придет время, мы соберем эти угольки. Если не мы, то наши дети.
Офицер на мгновение застывает. Очевидно, он ничего не понимает и, пожав плечами, отходит.
— Чудной народ, черт его побери…
Солдаты устали. Им надоело бегать и орать во всю глотку, чтобы сквозь шум пожара и рев скота услышать друг друга. Они собираются возле коней, вытирая вспотевшие лбы. Став в кружок, разговаривают с офицером.
«Вот сейчас… — думает Гайлен. — Усадьбу сожгли, а теперь самого… как обычно». При всем его самообладании и закаленной воле мороз пробегает по спине. Как цепок и живуч инстинкт самосохранения!
— Лезь в сани, скотина! — гаркает барон. Он взгромоздился на коня и размахивает плеткой над головой Гайлена.
Уезжают.
Шум пожара постепенно отдаляется. Странная, мертвая тишина окружает их в поле. По снегу еще пляшут багряные пятна. Кустарник и одинокая береза бросают на дорогу причудливые фиолетовые тени. Опушка леса кажется невиданно коричневой. И повсюду вокруг еще трепещут розовые отблески.
Поравнявшись с усадьбой Подниека, они замечают, что несколько человек бегут вдоль забора и исчезают в открытых дверях дома. Выходили любоваться на необыкновенное зрелище.
Алый отсвет все еще мелькает на снегу, отражаясь на низких, темных, сгрудившихся облаках. Шум пожара уже почти не слышен. Но у Гайлена все еще в ушах гудит, а перед глазами кошмарное видение пережитого, которое так и останется навсегда в памяти, как высеченное на камне.
Конвоиры разделяются. Гайлен с тремя драгунами сворачивают к станции. Остальные уезжают по прежней дороге в сторону имения. Впереди виднеется подниековский кустарник.
«Там…» — решает Гайлен. Почему же их только трое? Уверены ли они, что трех пуль будет достаточно? А если не попадут с первого раза? Усталый измученный мозг лихорадочно рисует предстоящие муки.
Но вот и кустарник проехали. Дальше ровное поле до самой станции. На протяжении версты им попадаются три усадьбы у дороги. От пожарища светло, как днем.
Гайлен недоуменно поворачивает голову к ближайшему — самому молодому солдату, который весь день охранял его.
— Куда вы меня везете? Вам же удобнее было стрелять в меня там, в кустах.
Тот, смеясь, мотает головой.
— Разве не знаешь? На станцию едем. Тебя повезут в Ригу, в центральную тюрьму.
— Судить будут… — Камень свалился с души. Он не ведает, что ждет его там. Может быть, те же муки, а под конец пуля. И все-таки это кажется ему огромным счастьем, почти освобождением. Лишь бы подальше от подвалов имения — от крови, стонов и судорог умирающих. От пьяных драгун и барона. От жутких сумрачных дней и кошмаров ночных пожарищ…
Звонкой струной отзывается неистребимый, подлый инстинкт самосохранения. Впервые за много дней незатуманенными глазами глядит он вокруг.
Слышен свисток паровоза. Поезд, пыхтя, подходит к станции.
Впервые за все эти страшные дни Гайлен поднимает руку и проводит рукавом по глазам.
Поеживаясь в полушубке, молоденький солдат с винтовкой через плечо шагает возле подвалов замка.
С Даугавы свирепо дует ветер, обжигает щеки и леденит ноги. Солдатик рукавицей трет лицо и постукивает обутыми в валенки ногами. Никак невозможно согреться.
Иногда он доходит до берега и глядит, как вдали из-за холма поднимается зарево от горящих усадеб. Оно ширится, растет, и кажется, будто весь холм объят пламенем. Кругом светло — светлее, чем в самую лунную ночь. Ледяные глыбы на Даугаве кажутся розоватыми. На курземском берегу мерцавшие до сих пор из-за леса огоньки бледнеют и почти исчезают.