Изо всех щелей дует. Ян садится на обледенелую скамью и ждет. Потом тихонько стучит прикрепленным к двери кольцом и снова ждет. Еще раз стучится и наконец слышит из-за двери ответ, что пастор занят и надо обождать.
Он не знает, что у пастора сейчас сидит Мейер и говорят они о нем.
Проводив Мейера через парадный ход, в дом впускают Яна Робежниека, продрогшего, хмурого, раздосадованного долгим ожиданием и тяжелыми мыслями.
Пастор неузнаваем. Он стал таким самоуверенным и надменным. Руки он Яну не подает, отвечая на приветствие лишь кивком головы.
— Что скажете, Робежниек? — холодно спрашивает он, когда Ян садится.
— Вы… Вы вызывали меня, господин пастор.
— Ах, так! Да. Мне нужны некоторые сведения от вас. — Он роется в бумагах и достает лист с какими-то пометками. Долго читает, пока не натыкается на имя Робежниека.
Пастор сидит за письменным столом, боком к учителю.
— Как у вас теперь в школе с законом божьим?
— Учат, господин пастор.
— Все?
— Все без исключения, господин пастор.
— И никто не отказывается, не выказывает духа непокорности?
— Таких нет, господин пастор.
— Гм… Это… это немного странно. Давно ли они рвали книги и выбрасывали их из окон. А родители как? Не возражают?
— Никто, господин пастор.
— Гм… Это… А чем вы, Робежниек, объясняете такую перемену?
— Я думаю… Теперь же во всем такая перемена. Мне кажется… и я приложил к этому руку…
— Вы? — Пастор, сверкнув глазами, косится на учителя. — Гм… Сколько вы уже прошли по священной истории?
— До Валаама…[23]
— Гм… А по катехизису?
— Задана вторая заповедь.
Пастор что-то отмечает на своей бумаге, потом тщательно вытирает губкой перо и ставит ручку в розовый стеклянный стакан.
— Этого мало. Обращаю ваше внимание и требую большего! Довольно лениться, рвать книги и поносить имя божье. Кто не слушается добром, того будем строго наказывать… Недели через две я думаю наведаться к вам с ревизией. Перед конфирмацией я собираюсь объездить все школы.
— Пожалуйста, господин пастор.
— Но… — Пастор поворачивается лицом к учителю. Решив, что в голосе его нет должной строгости, он вдруг говорит еще тверже, с подчеркнутой суровостью: — Могу ли я положиться, что в вашей школе не произойдет чего-либо… Все ли дети у вас благонравны?
— За своих я ручаюсь. Но почему вы сомневаетесь, господин пастор?
— Я знаю почему. Вы, наверное, слышали, что озолскому пастору…
Ян, разумеется, слышал, что во время ревизии озолскому пастору прикололи к спине бумажного осла. Но он делает невинное лицо.
— Ничего не слыхал.
Пастор не находит слов, чтобы рассказать об этом…
— Власти действуют еще слишком мягко. К этим неисправимым грешникам надо бы применять еще более суровые меры. Вас, Робежниек, я, правда, вызвал не по этому делу. Тут только что был господин Мейер, мы с ним побеседовали. Я не забыл, что вы тогда не отказали мне в ночлеге. О вас я имею разные сведения. Но я хочу еще выждать. Хочу посмотреть, как вы будете вести себя дальше.
Он кивает Яну и поворачивается к нему спиной. Аудиенция окончена.
Ян Робежниек почему-то еще топчется на месте и мнет в руках шапку.
— Господин пастор… — У него на глазах слезы. — Господин пастор! На меня можете положиться, я вам обещаю…
Снова небрежный кивок головой. Он свободен.
С черного хода, через ту же дощатую пристройку, Ян Робежниек выходит во двор. Хорошо еще, что нет этого проклятого пса. Он торопливо семенит мимо скотного двора и занесенных снегом кустов сирени. Скоро — дорога. Вдруг раздается лай, и со стороны дома испольщика со всех ног несется пес, разбрасывая по сторонам снег. Разъяренный, оскалив зубы и сморщив слюнявую морду, пес бросается прямо к икрам. Не пнешь же его ногой и снежным комом не швырнешь. Ян опять деланно улыбается и что есть сил старается задобрить пса и обратить нападение в шутку. Но мопс неумолим. До середины аллеи с лаем бежит он за ним и смолкает, лишь подавившись снегом. Фыркая и чихая, пес останавливается… У дома испольщика стоят трое драгун с двумя работницами из пасторской мызы и зубоскалят, глядя учителю вслед.
Робежниек возвращается в еще более тяжелом настроении, чем пришел. «Я хочу посмотреть, как вы будете вести себя»… Подумаешь! А не спрячь я тебя той ночью, может быть, вороны теперь клевали бы твои кости. Вот вам благодарность».
Снова взвешивает он каждый день и каждый час, все то недоброе, что угрожает ему, и то хорошее, на что он мог бы сослаться: Тяжело, невыносимо тяжело! И когда все это кончится?..