Шакал двуличный! Он значит, добрый и понимающий, а, она, Лили Эванс — злобная, зловредная мегера?
Вскоре смущение сменилось раздражением. Постоянно сексующиеся парочки стали вызывать у Лили приступы сухой, как искусственный лёд, злости. Если уж так приспичило, нужно это делать там, где тебя не застукают блуждающие во тьме ночных переходов по долгу службы старосты.
В один из таких обходов Лили натолкнулась на Сириуса. Если бы не её стопроцентный слух, она бы, на своё счастье, вполне возможно, прошла бы мимо. Но чёрт её дернул остановиться, чтобы подтянуть сползший с ноги чулок в одном из уединённых переходов, идеально подходивших для подобных целей: тёмный, узкий, безлюдный, с узким окошком с одной стороны и чуланчиком для мётел — с другой.
Её внимание привлёк подозрительный шорох, раздающийся аккурат из чуланчика. Сомнений в том, что это мышь, крыса или какой-нибудь клобкопух не возникло ни на секунду. Лили с силой рванула дверь, широко её распахивая, намереваясь разогнать наглых грызунов и… задохнулась.
Тонкая, как лоза, девушка с растрепавшимися вокруг лица тёмными кудряшками выглядела почти обнажённой в смуглых руках Блэка. Мантии лежали у их ног, блузка и рубашка распахнуты. Девушка опиралась спиной на стену, откинув голову назад, а Блэк нависал над ней, удерживая на весу легкое тело. Гладкую, смуглую кожу на его спине пересекали тонкие красные ссадины — следы от острых девичьих ноготков.
Лили не стала скандалить. Осторожно притворив дверь, она тихо отступила. Прервать любовные игры Блэка, испытать на себе всю прелесть его гнева, подогретого страстью не улыбалось.
Ну и жуки их преподаватели! Сами попрятались по кабинетам, запивать лимонные дольки чаем с бергамотом, а несчастные старосты должны разгребать весь этот Содом и Гомору!
Вот что прикажите сейчас делать? Читать мораль Блэку?
Ей, Эванс, читать мораль ему? Ха-ха и ещё раз ха-ха!
Хотя, если подумать, то вовсе не смешно. Настолько не смешно, что Лили на мгновение испуганно затихла, пытаясь выяснить, отчего у неё такая реакция? Уж не ревнует ли она?
Нет, причина не в ревности, а в том, что всё происходящее неправильно. Маленькая глупышка из равенкло не заслужила того, чтобы её вот так использовали для получения удовольствия, а затем просто выбросили, как ненужную вещь.
Каждая их многочисленных подружек Блэка наверняка надеется на то, что станет для него единственной, не такой, как все. То, с каким равнодушием и небрежением Сириус брал своё, ничего не давая взамен, возмущало Лили.
Неправильно то, что он познал чувственную сторону жизни слишком рано, затянутый в порочный водоворот страстей старшей кузиной. Неправилен его роман с Розмертой, который никто даже и не пытался скрывать. Неправильным было то, что сейчас происходило в чуланчике.
Блэк словно горел сам и бессмысленно палил других.
— Ты меня дожидаешься?
Лили вздрогнула, прилагая над собой усилие, чтобы спокойно поднять на Сириуса глаза, не выдавая ни смятения, ни злости, ни страха.
Блэк стоял достаточно близко, чтобы до неё доносился лёгкий, пока ещё не перебродивший запах алкоголя.
— Перед тем, как завернуть в этот треклятый чуланчик, ты, судя по всему, ещё и в бар к Розмерте наведаться успел?
— А если и так, то что? Возражать станешь?
— Стану. Минус десять баллов Гриффиндору за поведение Сириуса Блэка.
— Чем тебе не нравится моё поведение, Эванс?
— В Хогвартсе не приветствуется пьянство и блуд, и мой долг, как старосты, изображать полицию нравов. А ещё знаешь, что?..
— Что?
— Прекрати ухмыляться! Тебе никто никогда не говорил, что улыбка у тебя, как у маньяка? Ты сволочь, Блэк! Бессердечная, гадкая сволочь! Вот что.
— Полегче-ка, Эванс.
— Никаких «полегче»! Кто-то должен донести до вас, ваше высочество, каким куском дерьма вы являетесь.
— Прямо-таки должен?
— Именно. Знаешь, почему? Потому что я от души надеюсь, что ты просто не понимаешь, как больно ранишь людей! Ты знаешь, что ты красив.
— Это не вопрос, я полагаю?
— Ты знаешь, что твоя красота очевидная истина для Марлин, Алисы, Дорказ, других девчонок с других факультетов. Из всех Блэков ты самый красивый Блэк, включая даже Нарциссу. Но ты мужчина. А мужчина не должен быть красив — настолько. Это неправильно! Красота — женский удел. Пленять, соблазнять, очаровывать — это женское, у мужчин другие задачи. Красивый мужчина это… это просто… просто природная аномалия какая-то! Они все, эти глупые девчонки, тянутся к тебе, словно зачарованные змеёй обезьяны, а ты бесстыдно, беззастенчиво пользуешься их слабостью. Пользуешься тем, что любая дурочка рада уши развесить! Вот за это тебе минус десять баллов, хотя следовало бы снять куда больше.
Блэк заставил Лили подвинуться, усаживаясь рядом с ней на подоконник. Он принялся хлопать по карманам в поисках мятой сигаретной пачки. Отыскав, с удовольствием зажал сигарету между зубами и с наслаждением глубоко затянулся.
Он всё делал не спеша, словно нарочно давая время собой налюбоваться.
Мальчик-звезда!
Невозможно представить Сириуса счастливым отцом семейства, прожившим долгую жизнь, умирающим от старости в постели. Такие, как Сириус, не стареют. Они умирают молодыми.
При мысли о том, что когда-нибудь ей, возможно, придётся узнать о его, наверняка глупой, наверняка случайной и наверняка трагической кончине, Лили сделалось горько.
Прищурившись, Блэк выпустил в воздух сизые колечки табачного дыма. Проводил их взглядом, пока они не растаяли в вышине.
— Я не умею любить женщин, — вздохнул он. — Не подумай дурного, у меня нет замашек, свойственных нашему белокурому Адонису-Малфою, предпочитающего (иногда) мальчиков девочкам. Трахаться-то я как раз предпочитаю с бабами. За удовольствие им премного благодарен. Если потребуется, готов расплатиться чем угодно, от кошелька до жизни. Но большего от меня ждать глупо. Большего у меня для них нет.
— Блэки не умеют любить. Вы слишком увлечены собственными страстями, слишком цените приключения, свободу и удовольствия.
— Скорее мы сгораем в горниле собственных страстей. Сгораем до тех пор, пока не обратимся в пепел.
Лили бросила взгляд на тонкий холодный надменный профиль. На опущенные длинные пушистые ресницы. На скорбно и в то же время высокомерно сомкнутые губы. На волосы, такие огненно-тёмные, блестящие — таких даже в маггловских рекламах для шампуней не показывают. Кожа бледная, матовая, прозрачная. Аристократическая. И конечно же глаза, то полуночно-синие до черноты, то серые до прозрачности, но всегда жутко красивые.
И эта чертова печать обречённости, лежащая на всех Блэках! Слишком много грехов накопилось на их предках. Сириус, как и Белла, как Регулус и Андромеда, даже нежная Нарцисса — волей ли, неволей ли, но принадлежит Тьме. Проклятия, подобно тем, что поразили их, снять невозможно. Оно иссякнет лишь тогда, когда прервётся сам поражённый злом род.
Сириус загасил дотлевшую сигарету об стену:
— Хочешь, я тебе кое-что расскажу, Эванс? Например, о том, почему я не люблю женщин?
— Конечно хочу, — кивнула Лили.
— У каждого из нас есть своё первое воспоминание. С него начинается наше сознание. Казалось, до него тебя не существовало, а после ты начинаешь жить…
Лили невольно припомнила с чего началось её собственное бытие?
В памяти вставал яркий солнечный свет, залетающий в окно ветерок, ласковый и игривый, крупные красные бусы, протянутые поперёк белой кружевной салфетки и горячее желание достать беспрестанно кружащуюся балерину, потрогать её руками.
Ничего не значащие, крупные мазки разрозненных деталей.
Сириус продолжал:
— Я стою в темноте и понимаю, что мне страшно. Миную коридор, спускаюсь по крутым ступеням. Они кажутся мне непреодолимым барьером, но я справляюсь. Потом тяну за скобу, пытаясь распахнуть тяжёлую входную дверь. Не уверен, но мне кажется, стихийно и неосознанно, я впервые применил тогда магию — силёнок на то, чтобы открыть дверь естественным путём не хватило. Не могу сказать, сколько мне тогда было — полтора года? Два?