Тот момент воссоединения с едва не утраченной частью себя полнился счастьем, единением даров и неподдающимся описанию запахом весны.
Эдвин едва ноги переставлял от усталости, на разговоры у него не было сил. Но я и не приставала с расспросами, мне вполне хватало того, что он вернулся.
Горячая вода в купальне, мягкий свет разноцветных фонариков, цветочный запах мыла… Обнявшись, мы лежали в затончике на шершавых камнях. В воде растворялись все невзгоды и волнения. Эдвин, все еще молча, встал, подал мне руку, помог подняться, отвел в свою спальню. Было что-то чарующе правильное в том, что мы за пару часов не сказали друг другу и слова.
Эдвин заснул, едва коснувшись головой подушки. Мне, уютно устроившейся в его объятиях, потребовалось немногим больше времени.
Меня разбудил поцелуй. Дразнящий, вызывающе игривый. Его и пары уверенных движений хватило, чтобы я не только окончательно проснулась, но и ответила на ласку. Он был великолепно напорист, восхитительно нежен и обжигающе страстен. В сплетении вздохов и даров, когда вершина исцеляющего наслаждения только что осталась позади у обоих, я неожиданно для себя призналась в любви.
Первые слова, сказанные с момента его возвращения, казалось, обладали особенной силой. Я смотрела в голубые глаза, от волнения позабыв дышать. Сердце пропустило несколько ударов, ожидая ответа.
— Я тебя тоже, — осиплость и сбивчивое дыхание добавили его голосу очарования. Эдвин сильней обнял меня, поцеловал ямочку между ключицами.
В тот момент я была уверена в том, что эти признания связывают нас крепче любых брачных уз и клятв. Что никто, кроме Смерти, не сможет разлучить нас. Я не могла и не хотела сдерживать слезы счастья, обнимая Эдвина. И тут, на свою беду, случайно положила ладонь ему на затылок и вдруг оказалась в чужом воспоминании.
Та же кровать, та же поза, черноволосая девушка, вцепившаяся Эдвину в плечи так, что кое-где выступила кровь, откинулась назад, изогнулась в крике и замерла, тяжело дыша.
Через несколько мгновений тряхнула головой и посмотрела Эдвину в глаза. Над полной верхней губой поблескивали мельчайшие капельки пота, волосы на лбу были влажными, в глазах сияло озорство.
— Я люблю тебя, жизнь за тебя отдам, — хрипло признался Эдвин, желая ее, мечтая поцеловать маняще приоткрытые губы.
Она засмеялась и, резко оттолкнув его, повалила на подушки. В улыбке красавицы мне виделись самодовольство и триумф, незамеченные ослепленным страстью Эдвином. Меня выбросило из воспоминания так же резко, как и втянуло. Эдвин все еще крепко обнимал меня, нежно целовал шею. Но теперь я усомнилась в искренности его слов, во взаимности своего чувства. Слезы, ставшие невыносимо горькими, помогали справиться с болью. А Эдвин не обратил внимания на перемену настроения.
Я убеждала себя, что воспоминание еще ни о чем не говорит. Что у каждого есть история, что нельзя позволять прошлому подчинять настоящее. Но в самовнушении я оказалась несильна, хорошо хоть новости и тренировки отвлекали от навязчивого видения. Все казалось, та черноволосая девушка смеялась надо мной.
О делах и своих наблюдениях Эдвин говорил с прежней искрящей напряженностью, тщательно скрываемой злостью и решимостью. Я не делилась опасениями, только слушала. Спорить, доказывать правоту хотелось меньше всего. Отчего-то была уверена, что так непременно потеряю Эдвина.
Ему удалось выяснить личность лиса. Этим магом оказался нетитулованный дворянин, некто Аллон Форт. Он всего четыре года назад присоединился к Инквизиции, а до того всячески старался не вмешиваться в ее дела. Насколько Эдвин мог судить, Форт так и не стал приверженцем идеалов Великого Магистра. Лис был посредственным боевым магом, сносным целителем и доказывал свою преданность Ордену, работая в архиве.
Ходили слухи, что Форт нашел в бумагах план поместья Великого Магистра и хотел проникнуть туда, выкрасть ценные артефакты. Официальных обвинений никто не предъявлял, но поговаривали, что именно его несколько недель назад разыскивал Орден. Считалось, Форт пустился в бега. Желание как можно скорей освободить лиса теперь усиливалось чувством вины. Эдвин корил себя за то, что произошло с Фортом, сложившаяся ситуация его раздражала. Красивый родной дар казался колючим и холодным, а ожесточенность во взгляде Эдвина меня пугала. — Нам нужно готовиться, — твердо заключил он.