Ночь перед решающей вылазкой запомнилась пьянящей смесью страсти и нежности. Эдвин был бережен и ласков. Каждое его движение, каждое касание растворяли тревоги и сомнения. Стало так легко, что мне даже подумалось, он зачаровал меня, чтобы успокоить. Но никакой магией он не пользовался. В ту ночь я верила в его любовь. Целовала своего волка, целиком отдаваясь ощущениям, забывая о происходящем за пределами наших объятий.
— Не переживай, — укутывая мои плечи, Эдвин нежно поцеловал меня в висок. — Все обойдется.
К сожалению, он сам в это не верил. Голос звучал ободряюще, взгляд подчеркивал спокойствие улыбки. Я прижалась к Эдвину всем телом, спряталась от мира в уютных объятиях и, закрыв глаза, прислушивалась к его дару. Он, как и беспокойно частые глухие удары сердца, выдавал тревогу. Льдистые отблески, едва заметные искры завораживали. Они преображали ставший родным дар, и я любовалась его воинственной красотой. Не заметила, как заснула.
Встали рано. Перед ночной вылазкой хотели приготовить еще несколько артефактов, а потом отдохнуть. Если повезет, выспаться, чтобы восстановить резерв.
Завтрак прошел в молчании. Эдвин медленно, ложку за ложкой, ел овсяную кашу, но думал явно не о еде. Он сосредоточенно изучал карту и расчеты возможностей наших резервов, даже не смотрел в мою сторону. Я пыталась осилить кусок свежего хлеба с сыром. От волнения глотать было больно, еда казалась бумажной, пресной. Чай с имбирем, напротив, обладал раздражающе резким вкусом и запахом. Но это лекарство от тошноты я упрямо пила. Не могла позволить себе слабость.
Ложка с характерным звуком проехала по фарфору. Эдвин вздрогнул и глянул в почти пустую тарелку.
— Я задумался. Прости.
Чуть виноватый взгляд, легкая полуулыбка, жар его ладони, когда он коснулся моей руки, теплое и мягкое сияние дара. Мой волк в этот моменты был прекрасен. Близкий, родной, задумчивый, но решительный.
— Ничего. Я тоже думаю о сегодняшнем вечере. Волнуюсь, — тихо призналась я.
— Все обойдется, — сказал он уверенно, сжал мою ладонь в своей.
Эти слова произносились так часто, будто мы надеялись через повторение наделить их особой силой, сделать защитным заклинанием. Кивнула, попробовала улыбнуться в ответ, чуть онемевшие от переживаний губы слушались плохо.
— Я тут поразмыслил, — осторожно начал он, пряча глаза. Я насторожилась, подалась вперед, с замиранием сердца ожидая продолжения. — Если придется бежать оттуда в темноте, нам понадобятся ориентиры. Чтобы найти дорогу. Медленно выдохнула. С удивлением поняла, что до последнего дня боялась его решения отказаться от моей помощи, боялась проснуться рядом с запиской с извинениями. — Согласна, — стараясь совладать с голосом, я говорила медленно. — Почему ты думаешь, что нам придется убегать в темноте?
— Опасаюсь западни, — после недолгой паузы честно признался Эдвин. Смотрел исподлобья, закусив нижнюю губу, словно не знал, какой реакции ожидать.
— Я тоже, — даже мой шепот прозвучал сдавленно, прерывисто.
— Я тоже. С самого начала. Все это время.
— И все равно идешь? — его брови удивленно поползли вверх, а между ними залегли неглубокие морщинки недоверия.
Я только кивнула. Горло перехватило, и выдавить из себя хоть слово не получилось бы при всем желании. — Почему? — его голос чуть охрип, дар искрил, выдавая волнение.
Ответить словами, объяснить, описать свои эмоции я бы не смогла. И не стала даже пытаться. Потянула Эдвина за руку, вынуждая приблизиться. Он наклонился, недоуменно хмурясь. Я робко, неуверенно улыбнулась, сморгнула выступившие от страха слезы и поцеловала своего волка.
Он обнимал меня, отвечал с такой нежностью и страстностью, будто от того, насколько полно ему удастся проявить чувства, зависела его судьба. Хотя, возможно, дело было во мне. Тогда я жаждала его ласки, его любви так сильно, что желание затмевало действительность.
Опомнилась на подоконнике в столовой, обнимая Эдвина, вдыхая аромат его чуть терпких прохладных духов, прижимаясь к любимому, вбирая жар его обнаженного тела. Не помнила, как мы разделись, как восхитительное помешательство переплело нас, соединило, связало дары. Помню наслаждение, игольчатые огненные цветы восторга на вершине, нежные и уверенные прикосновения Эдвина, отзывающиеся сладостной истомой.
— Я люблю тебя, — выдохнула я, когда мы оба преодолели пик наслаждения.
— Люблю, — шепотом повторила Эдвину на ухо.
— Я тебя тоже, — признался он, крепче обнимая меня.
Я хотела верить.
Гнала воспоминания о черноволосой девушке в его руках, о ее триумфальной улыбке, о его ярком признании. Мне хотелось надеяться, что его чувства ко мне были, по крайней мере, столь же глубоки.