Хорошо?
— Хорошо, — выдохнула я и снова обняла его.
Эдвин поцеловал меня в висок и прошептал:
— Пожалуйста, чтобы ни случилось, чтобы тебя ни тревожило, не отгораживайся от меня. Я не могу тебя потерять. Кивнула, боясь вновь утратить его, лишиться жизненно необходимого мне сияния родного дара.
— Я люблю тебя, Эдвин, — в который раз призналась первой.
— Я тебя тоже, Софи, — ответил он.
Наивно было полагать, что после этого разговора все станет таким, как прежде. Холодность почти исчезла, отчужденности поубавилось, появилось подчеркнутое внимание к мыслям и переживаниям друг друга. Немного навязчивое, осторожное, вежливое. Иногда это раздражало, но я заставляла себя успокоиться, потому что меньше всего на свете хотела продлевать тот кошмар, который и так слишком затянулся. У меня появился новый, очень сильный страх. Я боялась потерять Эдвина, разучиться видеть его дар. Казалось, если это произойдет снова, то нас уже не спасти. Перестанем доверять друг другу, не найдем сил побороть отстраненность. О любви можно будет забыть. Она превратится в прекрасный и горький сон о былом и безнадежно утраченном.
Когда Эдвин снова вернулся в Орден, большую часть дня я провела в его спальне и ночевать осталась там. Постель хранила запах любимого, обнимая подушку, я с ужасом поняла, что с момента последней близости прошел месяц. Что такой долгий перерыв тоже ослабляет связь даров.
Поднявшийся с новой силой страх заставил бежать в кабинет за одной из эльфийских книг о магии. Вернувшись в спальню, лихорадочно переворачивала тяжелые листы в поисках нужного заклинания. Фантом дара Эдвина должен был стать моим спасением.
Возилась пять часов. Вначале полностью перевела те слова, которых еще не понимала, а потом создавала двойника. Стать, ширина красивых плеч, свежий шрам на руке, высокий лоб, ровный нос с тяжелым основанием, форма и голубизна глаз, красота изгибов манящих губ и яркий, сияющий золотом дар. Я цеплялась за воспоминания об Эдвине. Выуживала из памяти все новые и новые детали, передавала открытость улыбки, интонации низкого голоса. Плакала, снова плакала. Я любила Эдвина, верила в его любовь, хоть он ни разу и не произнес этих слов. И понимала, что тем разговором мы ничего не починили.
Что не поможет и отъезд.
Что причина в другом.
Но распознать, в чем же действительно было дело, не получалось, несмотря на все старания.
Он вернулся поздно ночью через неделю. Опоздал на два дня. Чтобы не сойти с ума от беспокойства, все силы бросила на создание артефактов, необходимых для попытки выкрасть карту. Трижды досуха вычерпала резерв, лишь бы избавиться от навязчивого желания выйти к реке, чтобы отрешиться от тревог об Эдвине. Эльфийское кольцо согревало озябшие от истощения руки, этого мне было довольно.
Услышав чужие шаги на втором этаже, спросонок решила,
что Серпинар опять подослал птиц. Плотней завернувшись в одеяло, спрятав голову под подушку, слышала шаги над головой, в моей комнате, скрип лестницы. Ничего неожиданного, птицы прилетали к дому раз в два-три дня, ощущение чужого присутствия стало привычным.
Проснулась от того, что Эдвин сел мне на ногу. Первый испуг прошел быстро, но еще раньше я оказалась в крепких объятиях любимого.
— Хвала небесам, — бормотал он, впервые за время нашего общения обнаружив зачатки религиозности. Я прижималась к нему, сосредоточившись, смогла почувствовать его дар. Радостное сияние, уходящее отчаяние, бледнеющий страх и меркнущую обреченность. Яркие эмоции, отчетливо проступающие на фоне усталости и опустошенности резерва.
— Я испугался, что ты ушла, — признался он, когда поток благодарностей Единому постепенно иссяк.
Эдвин выглядел виноватым, будто ждал моей обиды в ответ на признание. Наверное, стоило обидеться. Ведь он заподозрил меня в предательстве, в подлости, в способности бросить его, не оставив даже прощальной записки. Но я впервые за долгое время видела Эдвина так близко, чувствовала его дар так ясно. А, положив руку на сердце, следовало признать, что его подозрения имели основания.
Заглянув в голубые глаза, увидела в них робость и привычное ожидание очередной ссоры. Мне стало за нас больно и стыдно. Мы сами разрушали все, что связывало нас. Объяснять это словами было даже глупо. Сотрясение воздуха еще никогда не приводило к серьезным изменениям.
Я поцеловала Эдвина, ощутила терпкий вкус вина на его губах. Шелковые черные волосы проскальзывали между пальцами, гладкая кожа пахла утонченным мускатным орехом и свежим розмарином. Прохладный запах распалял желание, а жар его прикосновений сводил с ума забытой лаской.