– Ма, у тебя есть чайный поднос?
– Да возьми и отнеси уже ей. Господи ты боже мой!
В Колдвелле считалось, что сантехники хорошо зарабатывают. Кейша не находила этому подтверждения. Либо личное благосостояние сантехников было мифом, либо ее отец был неумехой. В прошлом она молилась о работе для Огастаса Блейка, но безрезультатно. Сейчас суббота уже переходила на вторую свою половину, а никаких новостей о протечке водопровода или засорении туалета так пока и не поступало. В периоды тревоги Огастас Блейк стоял на балконе и курил «Ламберт энд Батлерс», чем и занимался в этот момент. Кейша не могла сказать, беспокоится подруга как все они, или нет от того, что телефон не звонит. Девочки лежали на животах перед телевизором. Они просмотрели четыре часа утренних шоу и мультики. Все увиденное они по очереди высмеивали и пересказывали Джейдену содержание заранее, но иного способа объяснить друг дружке, почему они должны смотреть то же, что смотрит шестилетний мальчик, у них не было. Когда начались двенадцатичасовые новости, вошел Гас и спросил, где Черил.
– Ушла.
– Ну и дура.
Визги и короткий танец – они пляшут, держась за руки. Хотя Марсия выливает на них ушат холодной воды – «Нужно еще посмотреть, как быстро вы все собираетесь, когда идете туда, где вам нравится», – радость не знает границ, и всё сходится, чтобы усилить ликование; по пути Марсия не заставляла их говорить с каждой идущей в церковь дамой, а Гас называл Кейшу «мадам номер один», а Ли – «мадам номер два» и не рассердился, когда Джейден побежал вперед к двойным аркам золотистых М.
Но, возвращаясь домой, они столкнулись с Полин Ханвелл, которая катила из магазина хозяйственную сумку на колесиках. Она и правда напоминала актера Джорджа Пеппарда. Джейден поднял игрушку, прилагавшуюся к «Хэппи Мил», чтобы показать миссис Ханвелл. Миссис Ханвелл игрушку не видела – она смотрела на Ли. Кейша Блейк посмотрела на свою подругу Ли Ханвелл и увидела, как краснота ползет вверх по ее шее. Миссис Блейк спросила миссис Ханвелл, как у нее дела, и миссис Ханвелл сказала, что все прекрасно, после чего переадресовала миссис Блейк ее вопрос, а та ответила ответом миссис Ханвелл. Миссис Ханвелл работала медсестрой общей практики в Королевской бесплатной больнице, а миссис Блейк – патронажной сестрой от больницы Святой Девы Марии в Паддингтоне. Ни одна из них ни в каком смысле не принадлежала к буржуазии, но обе определенно не считали, что принадлежат к рабочему классу. Со смесью недовольства и гордости они немного поговорили о национальной системе здравоохранения. Миссис Ханвелл похвасталась Блейкам, что проходит переподготовку, после чего будет работать лаборантом-рентгенологом, и Кейша не могла сказать, отдает ли миссис Ханвелл себе отчет в том, что уже говорила об этом несколькими днями ранее, когда они стояли перед мусорными баками. «Да, кстати, Огастас, Колин говорит, что, если вам все еще нужны парковочные талоны для вашего фургона, то он вам поможет». Мистер Колин Ханвелл работал в совете. Его основной зоной ответственности была мотоциклетная безопасность, но у него имелись и некоторые возможности в вопросах парковки. Кейша подумала: сейчас миссис Ханвелл скажет, что идет в «Маркс энд Спаркс», а когда именно это она и сказала, Кейша ощутила незабываемый прилив ощущения собственного всемогущества. Может быть, она и в самом деле могла управлять миром. «Ли, – спросила миссис Ханвелл, – ты идешь?» Время между этим вопросом и ответом воспринималось Кейшей Блейк как время невыносимого напряжения, превосходящее ее способность его вынести и почти бесконечное.
Довольно рано стало ясно, что Кейша Блейк не могла начать что-то и не закончить. Если она забиралась на пограничную стену Колдвелла, то должна была пройти по всей границе, какие бы препятствия ни встречались на ее пути (банки из-под пива, ветки). Это компульсивное побуждение распространялось и на другие области, проявляя себя как «интеллект». Каждое неизвестное слово заставляло ее открывать словарь – в поисках чего-нибудь вроде «пролонгации», – а каждая книга приводила к другой книге, и этот процесс, естественно, не имел завершения. Такие свойства характера ожидаемо приносили ей немало радости, и поначалу и в самом деле казалось, что ее желания и способности в целом соответствуют друг другу. Она хотела читать – не могла противиться этому желанию, – и проблем с этим не возникало, к тому же чтение не требовало больших затрат. С другой стороны, тот факт, что она заслуживает похвалы за такие естественные привычки, ошарашивал девочку, потому что она знала: есть много областей, в которых она фантастически глупа. Не могло ли то, что другие принимали за интеллект, на самом деле быть только своего рода мутацией воли? Она могла сидеть на одном месте гораздо дольше других детей, не жалуясь, скучать часами, и с удовольствием раскрашивала до последнего уголка книги-раскраски, которые Огастас Блейк иногда ей приносил. Она ничего не могла поделать со своей мутировавшей волей, как не могла изменить форму своих ног или улицу, на которой родилась. Она не умела отделять истинную удовлетворенность от случайной. В мозгу ребенка образовался разрыв между тем, что, как ей представлялось, она знала о себе по существу, и ее сутью в том виде, как ее понимали другие. Она начала существовать для других людей, и, если ей кто-нибудь задавал вопрос, на который она не знала ответа, она имела обыкновение обхватывать себя руками и задирать голову вверх, словно вопрос сам по себе был слишком очевиден, чтобы по-настоящему ее заинтересовать.