Натали Блейк почувствовала желание рассказать подруге об экзотическом персонаже, которого видела на лекции Кирквуда. Но ничего не сказала. Помимо того факта, что двери уже закрывались, она опасалась, что именно разница в социально-экономическом положении между Фрэнком Де Анджелисом и Родни Бэнксом может сказать ее подруге Ли Ханвелл о ней, Натали Блейк, в психологическом плане как о человеке.
Многие мужчины, с которыми Натали Блейк имела дело после Родни Бэнкса, были столь же чужды ей в социально-экономическом и культурном плане, как и Фрэнк, и менее привлекательны, но все же она не приближалась к Фрэнку, а он не приближался к ней, хотя оба остро ощущали существование друг друга. Если говорить об этом поэтически, то получилось бы:
«В их движении навстречу друг к другу существовала некая неизбежность, поощрявшая их неторопливость».
Если выражаться более прозаически, то Натали Блейк была по уши занята созданием собственной идентичности. Она так незаметно и безболезненно утратила бога, что теперь не могла понять, какой смысл она вкладывала в это слово прежде. Она нашла политику, литературу, музыку, кино. «Нашла» – неправильное слово. Она вкладывала в эти вещи веру и не могла понять, почему (именно в тот момент, когда он их обнаружила) ее сокурсники, казалось, считают их (политику и все остальное) мертвыми. Когда другие студенты спрашивали Натали про Фрэнка Де Анджелиса (она не единственная отметила их фундаментальную совместимость), она говорила, что он слишком занят собой, слишком тщеславен, напыщен и расово дезориентирован и вообще совсем не в ее вкусе, но безмолвная и невидимая связь между ними все же укреплялась, потому что кого еще, если не Фрэнка Де Анджелиса (или какую-нибудь точную копию Фрэнка Де Анджелиса) она могла попросить сопровождать ее в том необыкновенном путешествии по жизни, к которому готовилась?
В пятом ряду на ночном показе «Черного Орфея» смотрит на его двойника.
Натали ехала на велосипеде по Юниверсити-уок, когда на ее пути возник молодой мужчина, с которым она спала. У него на лице застыло выражение безумия, и поначалу Натали подумала, что он готовится заявить о своей неумирающей любви. «У тебя есть полчаса? – спросил Имран. – Я хочу показать тебе кое-что». Натали вывела велосипед на Вудланд-роуд, пристегнула его цепочкой у дома, в котором жил Имран. В его маленькой комнате находились две другие девушки с их потока и студент с последнего курса, ей неизвестный. «Это инициативная группа», – сказал Имран и вставил кассету в плеер. Натали, конечно, знала о боснийском конфликте, но, справедливости ради, нужно сказать, что война не особо занимала ее мысли. Она объясняла это тем, что у нее нет телевизора и бо́льшую часть времени она проводит в библиотеке. Подобным же образом в том же году она вдруг в один день из газетной статьи узнала о существовании такой страны, как Руанда, и творившемся там геноциде. Теперь она сидела, скрестив ноги, и смотрела на марширующих солдат, слушала записанную речь сумасшедшего, сопровождаемую криками, прочла титры о расовой чистоте и о несуществующем в природе месте под названием «Большая Сербия». Это происходит сейчас? В наше время? Сейчас? Она подумала обо всех местах, в которых они с Ли воображали себя – в виде мысленных упражнений, – чтобы ответить на вопрос, что бы они делали, например, в Берлине в 1933 году. «Мы собираемся доставить в Сараево машину «Скорой помощи». Помочь с реконструкцией, – сказал Имран. – Ты должна поехать». Поехать означало нарушить первую заповедь семейства Натали Блейк: не подвергай себя излишней физической опасности.
На несколько следующих недель Натали с головой ушла в организацию путешествия и занималась любовью с Имраном, и годы спустя думала об этом периоде как о самом благоприятном времени для радикальной молодежи. Для секса, протеста, путешествий, всего вместе. То, что она так и не отправилась в это путешествие, казалось в воспоминании почему-то менее важным, чем тот факт, что она абсолютно искренне собиралась ехать. (Ссора с Имраном за несколько дней до отъезда. Он не позвонил. Она не позвонила.)